Со студентами тоже сошлась, хоть и не сразу. Она была постарше многих, не знала многого из того, что питерские знали с детства, и выговор у нее был не такой, как у остальных, не получилось до конца перенять у осевших на урале ленинградцев. Но Вапа старалась не дичиться, а расположить к себе, ухватывала, перенимала. Жизнь была непростая - стипендия была маленькая, еле сводила концы с концами. Особенно в первые полтора года было тяжело, когда все силы кинула на учебу, нужно было сессию хорошо сдать, чтобы со стипендии не слететь - сидела, зубрила изо всех сил, ни о каких подработках речи быть не могло. Мать раз в полгода присылала посылки с соленым домашним салом: точила потихоньку кусочек за кусочком, так и выживала. Наконец после третьей сессии почувствовала что полегче стало - втянулась.
Устроилась подрабатывать: мыла анатомичку. И есть стала лучше, и сил стало больше. Тогда и комсомольской работой занялась, потом профсоюзной. Стали Вапу выделять. И на старое увлечение стало время находиться: нашла секцию акробатическую, как раз верхняя была нужна. И опять Вапа выступала на конкурсах самодеятельности, смотрела сверху на восхищенный зал. И вскоре она со всеми дружила, все знали ее, уважали, а некоторые даже немного побаивались: строгая была. Но справедливая, знала, что когда не на сцене, где сверху можно посматривать на каждого, то думать нужно на кого как посмотреть разрешено, и кто чего в жизни заслуживает.
Все бы ничего, но на третьем курсе беда случилась. Вапа сразу и не поняла, что это беда. Да и как ее можно было распознать вот в этом?
Валентина (почему-то повелось называть ее Валентиной, а не Валей) перевелась в первый ленинградский из Москвы. С чего вдруг "москвачка" решила поменять нынешнюю столицу на бывшую, никто не знал. Слухи ходили мрачные, про врагов народа, которых обнаружили среди близких родственников Валентины. Мол, стали вызывать вражескую родню на предмет вредности советской власти, и сказали Валентине, что есть более достойные учиться в Московских медицинских институтах, а потом потребовали освободить не по праву занимаемое место. Но вступились неведомые сильные покровители, и Валентине дали возможность просто уйти. Точнее, это простым людям было бы за безумное счастье "просто уйти", без даже права восстановиться в каком-либо институте, Валентине дали "просто уйти" в славный город Ленинград, с глаз долой. И даже из комсомола не исключили. Вспомнили, как сам Сталин сказал, что "сын за отца не отвечает". Валентина же говорила, что перевелась, так как с детства любит "славный город революции", и, к тому же, у нее здесь родня.
Внешность у нее была заметная, полная противоположность Вапиной. Высокая статная блондинка, кудрявая. Ах как Вапе нравились кудрявые волосы! Они ей казались идеалом. Но у нее самой волосики были жидковаты, да еще и совершенно прямые. Вапа старательно накручивала папильотки, но все равно выходило не то, что хотелось. На перманент денег не было, поэтому с прямыми волосами пришлось смириться. Да и не та это была проблема, чтобы на нее тратить силы. Аккуратный пучочек никого хуже не делал. Для медика такая прическа - лучше всего: спрятал волосы под шапочку - и красота. Для людей ведь, не для себя.
По институту Валентина бегала в дорогущих изящных "лодочках", а Вапа носила весной и летом простые сандалеты, а по холодной погоде ботинки с галошами. От Валентины по-мещански пахло "Красной Москвой", так что не только студенты мужского пола, но порой и не самые молодые преподаватели застывали на секунду, как легавая, почуявшая залегшего в траве вальдшнепа. У Вапы был только малюсенький флакончик пробных духов: подарок от друзей-комсомольцев на день рождения.
Держаться Валентина старалась просто, но все равно чувствовалось ее воспитание, даже обычное "здравствуйте" или "салют" выходило у нее так, как будто она благославляла тебя. Вапа чувствовала, что при ней теряет уверенность в себе и своих манерах. И в самом деле, на фоне фундаментальной, спокойной Валентины, чувствовалось, что Вапины манеры усвоены наспех. Валентина никогда не говорила в нос, на французкий манер, чтобы подчеркнуть свое ироническое отношение к глупости человеческой, никогда не смеялась гомерическим хохотом над неуклюжими шутками недалеких простофиль. Она просто пожимала плечами, благосклонно улыбалась - и уходила. Говорила она без пафоса, само собой, когда не на комсомольской трибуне, но к ней прислушивались, где бы и что бы она не говорила.
"Под простоту пашет", - быстро поставила диагноз Вапа, - "Вот дрянь! Но я-то не дура, я вам совсем не дура, меня не проведешь".
Были они с Валентиной разные, как день и ночь, и неудивительно, что Вапа невзлюбила Валю. Она ее видела насквозь. Она всегда моментально видела таких насквозь: двуличная хищница, мечтающая командовать всеми мужиками в округе, недобитая старорежимница, до поры до времени прячущая свое буржуазное рыло под маской комсомолки.
