- Людей лечу, - с трогательной простотой и значимостью сказала Прося, и посмотрела внимательно и загадочно то ли на него, то ли поверх его плеча, как смотрели с экрана положительные герои советских фильмов в светлое будущее. Взгляд этот она усвоила на всю жизнь, и он сослужил ей добрую службу не раз и не два, а много-много раз, и очень быстро стал ее неотрывной частью. Вот и сейчас Ванюшкин, человек достаточно циничный, с восхищением посмотрел на нее.
- Ах, какая ты молодец, Прося! Всегда была передовичкой!
- Спасибо, - скромно ответила Прося, - да и ты важным делом занимаешься. Всегда мне комсомольская работа нравилась, ты же знаешь. Времени, конечно, меньше стало, но пока комсомол во мне нуждается, буду работать!
Ванюшин потрепал ее по плечу, и они разбежались. Но что-то запало в него, и через пару месяцев, в апреле, он позвонил Просе на работу.
- Прося, - бодро затарахтел он в трубку, - приезжай в райком! Пришла разнарядка достойного комсомольца, передовика, рекомендовать к учебе на спортивного доктора. В Ленинграде! Потом, правда, сюда вернешься, будем поднимать спортивные достижения в области. На серьезном уровне! Ты ведь спортсменка-разрядница? И диплом красный, говоришь? Идеально походишь.
Вот так судьба неожиданно спрямила непростой Просин путь. Не зря она старалась, думала Прося, сидя в тряском общем вагоне, увозившем ее в далекий Ленинград, не зря жертвовала всем ради учебы, ради работы, ради комсомола. Ради людей, да, она все делает для людей, все в конечном итоге для них. Прося расчувствовалась, и из глаз ее полились слеза за слезой.
- Что плачешь, уезжать не хочется? Милый остался?- обратился к ней молодой и чубатый сосед по купе.
Прося отрицательно покачала головой и пристально посмотрела на него. Дурачок, не понять тебе меня никогда. Разве такие жертвуют чем-то ради мечты? Разве думают о людях больше, чем о себе? Подкатывает. Им одного нужно, того, без чего такие, как он жить не могут. Ничего она не оставила в родном городе, она свободна для будущего. Ну, мать поплакала на прощанье, Прося тоже всхлипнула, и вполне искренне. Но... но все равно она чувствовала, что Симку мать любит гораздо больше, с Просей же у нее все было как всегда: вроде вместе, а вроде и врозь.
- Куда едешь, в Ленинград? - не унимался чубатый.
Конечно, в Ленинград, куда еще могла ехать Прося? Но она предпочла не распространяться об этом с незнакомцами в вагоне. Она была очень осторожна, да к тому же наслышана о происках вагонных жуликов. Так и доехала до Ленинграда, ничего о себе не рассказав.
К Ленинграду привыкла не сразу, но потом полюбила. Сыро, влажно, зимой темно. Но зато - красота какая, зато - колыбель революции, зато - город-герой. Надо же, как Просе повезло учиться в таком месте! Да нет, не повезло: старалась и заслужила, заслужила и старалась. Вот и заметили ее.
Начиналась новая жизнь. Нет, не начиналась, она всегда была с ней. Она родилась в новой жизни, и она росла с ней. Начинался новый виток спирали развития, как у Гегеля, то, что Просе втолковывали еще в школе. В соответствии со всеми законами марксистско-ленинской философии происходило ее качественное изменение. И это изменение требовало нового имени, не простенького серенького - Прося.
- Вапа, - так представилась она соседке по комнате. Этим именем ее когда-то назвала преподавательница гистологии в родном медицинском училище, Варвара Петровна Фатеева, эвакуированная в войну из Ленинграда, да так и оставшаяся у них при училище. К ним в войну из Ленинграда многих эвакуировали, даже целый завод, он потом остался в их городе, и в результате многие бывшие ленинградцы у них осели. Они заметно отличались от местных и речью, и манерами. Прося была приметливая, быстро ухватила, что ей нравилось: словечки, интонации.
Прося дружкалась с дочерью Варвары Петровны, Танечкой, однокурсницей, и поэтому время от времени появлялась у Фатеевых дома. Знакомство было полезное и не очень обременительное. Как-то раз Прося выбила Фатеевым лишние полмашины угля через комсомол, и расчувствовавшаяся Варвара Петровна назвала ее Вапой - как решила Прося, на ленинградский манер. "Наша Вапа - просто лапа", - заявила Варвара Петровна, кутаясь в теплую старинную шаль, - "Если бы не она - дрожали бы всю зиму от недогрева".
Первый медицинский располагался в строгом светло-коричневом дореволюционном здании, которое не давило величием, но вызвало уважение добротностью и солидным возрастом. Кафедра была молодая, еще десяти лет не исполнилось, но традиции, преемственность многих поколений в преподавателях чувствовались. Прося такую породу уже знала по своему городу, а назвавшись именем Вапа даже почувствовала сопричастность: поэтому к людям в институте адаптировалась легко.
