Валентина платила Вапе той же монетой, она ее раздражала - раздражала как внешностью, так и самомнением, выговором, "наглостью" - как она не раз говорила. Еще, как донесли Вапе, она назвала ее "сиволапой". А ведь Вапа знала назубок все опереточные арии, которые обычно транслировались в радиоконцертах, особенно в любимом Вапой "Рабочем полднике"! При встрече Валентина могла скривить лицо и пройти мимо не поздоровавшись. Или начинала демонстративно зевать, когда Вапа выходила на трибуну на комсомольских собраниях. Ну что с такой было делать?
"Она не наша", - Вапа окончательно определила свое отношение к Валентине, - "Я чувствую. Я - дитя войны, у меня всегда была боль за отца, за всех страдавших людей, я - как открытая рана. А эта - как раз то, от чего все мы страдаем. Это - враг". Вапа сидела на кровати, откинувшись на подушку, зажатую между лопатками и железной спинкой кровати, и смотрела на серенький ленинградский дождик за окном. Лицо ее посуровело, губы растянулись в тонкую прямую линию. "А что может почувствовать вот ТАКАЯ? Сытенькая недобиточка?" Вапа вспомнила, как тянула военной зимой саночки с мешком картошки, и разрыдалась. Подушка соскользнула вниз, Вапины лопатки захолодилсиь о железные палки кровати. Вапа поежилась и мало-помалу успокоилась. Ну что тут сделаешь - враг есть враг, нужно это принять и разоблачить его, потому что это нужно не только ей, это нужно людям, ведь в опасности - все. Дождь кончился, из разрывов в тучах пробились лучи света. Все образуется. И в голове, и в чувствах была ясность.
"Валентина сказала? Не уверена, что это правда. Она не наша, что-то в ней не то. Я бы ей не доверяла, сами знаете, что она была связана с врагами народа. Не знаете? У нее здесь что-то вроде испытательного срока, благодаря покровителям-космополитам. Мне надежные люди говорили. Кто? Не имею права говорить". Примерно к этому Вапа сводила все разговоры о Валентине, которые происходили при ней. Говорила она негромко, очень твердо, убежденно, с легкой ноткой разочарования: вот, мол, и самой не верилось, но что тут поделаешь.
Тактика Вапина была проста, и, как ей казалось, должна была быть эффективной. По крайней мере, в течение целых трех недель Вапе удавалось делать Валентине ядовитые замечания под молчаливое сочувствие большинства. А если Валентина что-то пыталась съязвить в ответ, Вапа благородно замыкалась в себе и опускала глаза долу. При этом сразу несколько человек начинали остервенело пенять Валентине на ее нападки, суть которых Валентина не понимала, да и невозможно было понять эмоциональные выкрики, за которыми кроме вражды ничего не чувствовалось. "Прекрати! Правильно она говорит! Валентина, за собой следи, а не за другими! То есть как следишь?! И это называется - следить?! Не по-комсомольски!" Ну что тут можно было сделать, если нападавшим на самом деле было нечего сказать. Ну "не наша", но ведь приучены были такое говорить глядя в глаза, только когда с трибуны объявят что "не наша", инстинкт самосохранения подсказывал, что пока не разрешат - не высовываться, не клеймить в лицо, а, на всякий случай, сторониться. Популярность Валентины пошла на убыль.
Но Валентина была не лыком шита, и достаточно быстро узнала в чем дело. Друзья так называемые сдали, Вапе верные люди рассказали, кто именно. Сколько раз потом Вапа видела, как эти так называемые друзья сдавали своих при первой же опасности. Неужели ради таких вот друзей хоть кому-то стоило себя подставлять? Сами гадят, пусть сами и отвечают. Доверяют другим - от расслабленности и расхлябанности, именно к такому выводу пришла Вапа. Вот и с ней такое произошло: расчувствовалась, раскисла, или, того хуже, не додумала до конца, - и получай, благодаря друзьям, чего не заслужила. А столько в них вложила: добро делала, воспитывала, головы дурьи им прочищала.
Но друзья друзьями, а добро добром. С друзьями нужно быть осторожнее, а если честно, пришлось признать, что настоящих друзей встретить - такая редкость, что, пожалуй, и нет их. От таких мыслей Вапе стало немного грустно, а потом - наоборот, легко. Ну что же, надеяться нужно только на себя, она это всегда знала. С раннего детства. Она молодец, она всегда со всем справится.
А вот добро - отличное вложение, и всегда окупается. Помоги другому, и добро к тебе вернется! Если ты нормальный человек.
Валентина, конечно, нормальной не была. На одной из студенческих посиделок Валентина сказала свою очередную гадость:
- Достоевский считал, что настоящая доброта делается потихоньку, чтобы никто не знал. Ну и к чему хорошему это может привести? Я считаю, что если человеку потихоньку помогать, он будет думать, что все само собой ему дается, что не нужно трудиться и добиваться. А религиозные будут думать, что им бог помогает. Разве это правильно?
Прося тогда усмехнулась про себя, и подумала: "Не так глупа, стервозия, кое в чем права". Поэтому возражать не стала, но презрительно сложила губки в тонкий лягушачий ротик.
