Постепенно, по мере того, как комендантша говорила, страшный смысл ее слов доходил до Вапиного сознания, вымещал, вытеснял память о Валентине и ее мерзостях, о вчерашнем страшном вечере. И через минуту она уже горько рыдала, опустившись на корточки, и в голове ее были только одни страхи. Что будет с нею, с Вапой, когда нет великого защитника, который всю жизнь, с самого детства, нависал над ней вместо Бога и был символом самой жизни: учил, как надо воевать, как ненавидеть врагов, как любить Родину и комсомол, какие песни петь, какие фильмы смотреть, чего хотеть, к чему стремиться, о чем мечтать, на что надеяться... Он был всем, он был тем, что пионеры показывали, поднимая руку выше головы, и что он сам и придумал, он и был то самое "общественное выше личного". Это он был выше каждой личной жизни, его жизнь была тем, ради чего жила вся страна. Вапа даже не поняла, а просто почувствовала это, почувствовала, и ей стало жутко от этой жизни без высшего начала, которое решает за тебя все, которое решает все за всех, которое пасет всю страну на яростно, с боем, только с боем выбиваемых скудных пастбищах, где горькое от пота зерно редко рассеяно по земле вперемежку с буржуйскими минами, готовыми взорваться от любого неосторожного прикосновения, где время так жестоко, что за подобранный колосок голодные дети получали громадные сроки и уходили на становившуюся для них бессрочной каторгу. Как выжить стране в этой жуткой без вождя действительности, действительности, которую только он мог превратить в счастливую, действительности, где вокруг неисчислимо: враги, предатели, шпионы, клевреты, ренегаты. И вся эта Виева свора окружила социалистическую Родину и лгала, лгала, клеветала и злобствовала, клеветала и злобствовала, осмеивала и охаивала, осмеивала и охаивала народное счастье, народное богатство - единую и крепкую любовь к Вождю.
Сколько она просидела так, на корточках, рядом с рыдающей комендантшей, Прося не знала. Какие-то люди возникали рядом и что-то говорили то ли ей, то ли между собой. Наконец сознание медленно вернулось к ней, она равнодушно оглядела стоявших рядом студсоветовцев, и побрела обратно, в комнату. Кто-то пошел рядом с ней и насточиво что-то говорил, хватал за руку. Но она не могла понять, чего от нее хотят, и только отрицательно мотала головой.
Пришла в комнату. Соседки встали и заправляли кровати.
- Сталин умер, - медленно, еле выговаривая слова, сообщила Вапа и рухнула ничком на кровать. Соседки притихли и вскочили в коридор. Вернулись всхлипывая и причитая.
На первую пару не пошли. Изревелись так, что уже и плакать не могли. На второй паре объявили, что в обед будет комсомольское собрание. "Как жить дальше? Как быть? Что будет". Вопросы эти возникали то тут, то там, сами собой как маленькие пыльные вихри посреди знойного дня. Конечно, ждали ответов на собрании.
Ответы в общем-то дали. "Не сдадимся... обещаем продолжить... нас не сломить никакой утратой..." Все было правильно, и говорили с душой. Но облегчения не было.
Смерть Сталина выбрала, выгрызла Вапу насквозь, так что она даже не обратила внимания, что Валентины не было на собрании. Она просто забыла о ней, вообще забыла, как и не было ее никогда. Как поняла Вапа уже потом, ее, Вапино, маленькое горе было несопоставимо с горем всей страны, поэтому исчезло из сознания, растворилось, пока не напомнили.
А напомнили только на следующий день после похорон товарища Сталина. Вапу встретил в коридоре Семечкин и объявил:
- Ты что, Шикарева, на похороны Валентины не пришла? Многие были.
- Похороны? - потрясенно спросила Вапа, - Какие похороны? Товарища Сталина же хоронили.
- Да. Великая утрата, - Семечкин громко и выразительно засопел, но все равно Вапе показалось, что он притворяется, уж слишком старался,- Не только товарищ Сталин умер, Валентина тоже умерла, в тот же день, что и товарищ Сталин. Ты что, не знала?
- Нет, - Вапа с округлившимися от недоумения глазами смотрела на Семечкина, силясь понять о чем он говорит, - никто не сказал.
- Ну да, вы с ней, мягко говоря, не ладили. Заявление ее рассматривать в ближайшее время не будем, по крайней мере, не сейчас - не тот политический момент. Но если что, мы до тебя обязательно доведем. Давай, не расслабляйся, нам сейчас всем нужно держаться вместе, быть ближе друг к другу - товарища Сталина нет.
И он ушел быстрой деловой походкой, нервно помахивая кожаной папкой в левой руке.
И только тут до Вапы начало доходить, что случилось, и прошлый страх посетил ее. Что будет? А вдруг ее обвинят? Да нет, Семечкин вел себя не так, как в последний раз. Явно ему не до нее, а то бы он либо вообще ее не заметил, либо бы стал допытываться.
