Там с самого краю, за неусыпными, за Даэринтом, стояли инженеры. Военные саперы, привезенные с Хайта. И там же коротко промелькнула резкая тень – тот бледный парень, пырнувший Рамигос. Он за биение сердца пересек пещеру, телепортировался с середины каменного чертога к его стене.
В его ладони вспыхнула спичка. А саперы принесли с собой подрывной заряд.
Он пырнул Рамигос ради одного – отвлечь, отвести внимание от заградительной стены, чтобы он мог…
Стена взорвалась. Белый, живой камень Нового города растрескался вмиг и осыпался, жемчужные осколки отпали слоями, как откололись от айсберга. Лавина искристого песка вспучилась и брызнула во все стороны, разлетаясь по пещере вместе с обломками. Раздались крики боли, вопли живых инженеров, застигнутых взрывом. Многие погибли. Даэринт перекошенно лежал и истекал кровью.
На мгновение Тереванту открылась за проломом та, другая пещера. Она теснее набита утварью, чем здешнее кладбище негодных железок, и внутри нее механизмы выглядели более цельными. Саркофаг для собранного со всего Гвердона зла.
И в это самое мгновение он увидел два громадных, запечатанных сосуда-близнеца. Ненависть кипела в них, занебесное исступление, столь безудержное, что он тоже проникся им с одного только взгляда. В этих массивных контейнерах расколотые останки Черных Железных Богов. Триста лет Хранители держали их в колоколах бездумными и бессильными божествами. Теперь они – не доведенные до конца божьи бомбы. Уже не бездумные, но неспособные мыслить ни о чем, кроме уничтожения. В то же мгновение его взгляд упал и на другие зловещие образы. Чаны с восковой коркой, где извивались до сих пор живые творения. Громоздкий составной механизм со вставкой из женского лица, отлитого в стали. Эфирные двигатели, по-прежнему издающие жуткий колдовской перестук. Вещи без имени, скользящие, пульсирующие, вопиющие.
Его окатило взрывной волной, и послышался нечестивый рев замурованных за стеной тварей. Взрыв снес эту стену, и мерзостная жуть посрывалась с цепей. Порочные, истерзанные, безобразные ужасы, исчадия скверны, умноженной от их собственных мук.
Он глядел в алхимический ад. На все худшее в этом мире, прошедшее перегонку, очистку и преобразованное в металл и стекло.
Но глядел одно лишь мгновение.
Невероятно, но взлетевшие на воздух обломки вдруг замерли. Задвигались в обратном порядке. Разбитая на осколки стена собралась нацело и опять поднялась. Новый камень, белоснежный, как алебастр, лучащийся своим божественным светом, потек, заполняя разломы. Саркофаг запечатывался заново. Все алхимические кошмары и расчлененные боги опять под надежным замком.
На краю пещеры Мирен возрыдал бессловесным, разочарованным воем и исчез насовсем.
На краю пещеры Карильон Тай, потрясенная успехом сотворенного чуда, бросила ему вслед:
– Выкуси!
Пробираясь по улицам Нового города, Эладора главным образом ориентировалась по звуку. Пока она идет в сторону виадука Герцогини, то движется в примерно правильном направлении, ведь на виадуке стоят артиллерийские части. Следовательно, надо идти в сторону пальбы. Она научилась отличать лающий вскрик одного орудия от других, разбирать, когда ревут большие пушки на Мысу Королевы, а когда дробно гремят портовые гаубицы меньшего калибра.
Алхимическому шквалу орудий отвечал божественный гнев. Дымный Искусник багровым туманом чертил знаки, светящиеся на ночном небе: посмотришь на один – и тебя охватит помешательство. Верховный Умур метал молнии. Кракены на мелководье со свистом испускали бритвенные струи в глубь суши, направляя серебристый поток взмахами щупалец. Водные брызги были жидкими копьями, пронзали и резали.
Людские потоки стекали с Мойки, Дола Блестки и рыночных кварталов – они искали убежище в разветвленных подвалах и упырьих ходах Нового города. Неплохой в общем замысел. Новый город – это небесное благо, запечатленное в камне. Тверды его божественные устои, неприкосновенная святость еще витает над ним, охраняя от чужеродных чудес. Да, в нем тоже небезопасно. Нигде в Гвердоне безопасных мест не осталось, нынче здесь безумные боги. Но тут лучше, чем в Мойке.
Показался парламент на вершине Замкового холма, по ту сторону Мойки. Двадцать минут проворной ходьбы вчера. Самоубийственное путешествие сегодня. Она дрожала – промокшая, босая.
Стражник в противогазе жестом велел ей присоединиться к толпе спешащих в укрытие.
Она покачала головой, спросила, где ближайший околоток дозора. Из-за гвалта он сперва не расслышал. Пришлось ему отстегивать маску и подставлять ухо – под маской он до ужаса молод и напуган тоже до ужаса.
– Где ближайший участок дозора? – крикнула она, протягивая отсыревшее письмо, якобы от Келкина.
– На площади Мужества – но там все погибли!
– Мне нужен эфирограф!
