Еще до сошествия чудес на сестру Эладора знала, что этот город – живой. Гвердон волочился от эпохи к эпохе, зализывал шрамы, сжевывал струпья, выживал как мог. Эладора стояла в толпе, собравшейся у Палаты Закона, вместе с газетчиками и кликушами, с гонцами, которые помчатся на площадь Мужества к дельцам и спекулянтам, как только объявят вердикт. Толпа напирала, добавляя к противной утренней жаре еще и давку. Кто-то оттолкнул ее, бок пронзила боль – полученные в Кризис раны полностью не излечились. Она поддалась толпе, и ее оттеснили от Палаты. Чтобы спокойно переждать, она забралась на какое-то крыльцо. Сверху нависал закопченный козырек – наследие от сальников, до наступления перемен здесь был их сторожевой пост.
В поисках жареного среди скопления шастал журналист с блокнотом в руке. Выискивал доступную мишень, такую, как она. Эладора вжалась в проем, избегая внимания. Ей не хватает словесной легкости парировать вопросы, на ней проклятие честного исследователя. Если спросят о данном судебном слушании, она выложит как на духу. По закону у любого, кому в Гвердоне принадлежит «дом или домовина», есть право голоса. Всеобщее голосование было одним из завоеваний Келкина; в предыдущие правления избирательное право определялось посещаемостью церквей Хранителей. Но закон писали не для чудотворного архитектурного извержения, и возможно, что юридически Новый город не считается Гвердоном. Если судьи решат против Келкина, то промышленные либералы проиграют выборы. Кто-то более опытный в обхождении с прессой, такой как Абвер, сумел бы и пошуметь, и поизворачиваться, но не Эладора.
К счастью, журналист засек в толпе Перика, а Перик только и рад отвешивать комментарии. Он даже раскраснелся, стараясь перекричать гул толпы, и Эладора услыхала обрывки его ответов. Говорил он о безопасности, о том, что барыжников следует поддержать по необходимости – ради защиты Гвердона. Подчеркивая свои суждения, он указывал на полуразрушенную Палату Закона. Гвердонский верховный суд соседствовал в Палате с городскими архивами, пока колокольную башню не уничтожили взрывом бомбы, и тогда архивы сгорели.
Эладора знала, что взрыв устроили подручные гильдии алхимиков, покровителя этих самых барыжников. Знала и то, что колокольня Палаты Закона некогда стала тюрьмой для дремлющего Черного Железного Бога, и алхимики замыслили перековать чудовищное божество в божью бомбу. Она знала столько, что не смела открывать рта. Перик, не посвященный в тайное знание – да и любое знание вообще, – как ручей бурлил полуправдой и лозунгами.
Некоторые части Палаты пожарным удалось спасти, и город уже приноровился к ее новому виду. Теперь остатки архивов распространились в соседние здания – в клетушки адвокатских приемных и норы письмоводителей. Спасенные записи слушаний и вердикты сваливали шаткими кипами в каждом доступном углу. Сам суд размещался на дальнем от взрыва конце четырехугольника Палаты и уцелел, но покои Справедливости и Милосердия уничтожены напрочь. Судьи перенесли свое «святилище» на ближайший постоялый двор, и Эладора подозревала, что эта временная переделка отныне продолжит существовать в веках. Не сказать, что с особенными удобствами для заседателей, но суд работал, и город продолжал жить.
Это ее обнадеживало. Как бы ни вышло сегодня, город продерется через перепутье. Келкин вмешается и отыщет прямую дорогу.
Двери суда отворились. Толпа насела вперед, потом подалась назад – стражники осадили народ. В давке Перика разлучили с журналистом. Напоследок он прокричал еще одно заявление, размахивая руками, как утопающий в море тел. Справедливость и Милосердие, потея под церемониальными масками, прошагали по газону дворика по направлению к своей гостинице. Позади них зал слушаний изливал поток законников, жалобщиков, писцов и зевак.
Палата Закона была набита до отказа. Келкина пока не видно, но он обязан быть в центре потока.
Народ по бокам расступился – в ее сторону ковыляло страшное чудовище, источая могильный смрад. Если оно бы не горбилось, то рогатая голова с лошадиной мордой возвышалась бы над Эладорой на восемь футов. Царь Упырей, Великий Крыс Гвердонский. Рядом поспешал его оратор и писарь – молодой человек с ворохом бумаг.
Желтые глаза остановились на Эладоре. Сознание упыря скользнуло по ее разуму – и было это, словно кто-то прошелся по ее могиле. Крыс остановился, и толпа, лившаяся из зала, потекла вокруг него, как река обтекает валун. Писарь размял горло с видом, будто вот-вот готов отрубиться, но тут же заговорил. Старейшим упырям неприятно говорить по-человечьи, но они способны заставить других произносить слова вместо них. Она припомнила, как это кошмарно, и забеспокоилась, хватит ли строгой умственной закалки Рамигос, чтобы отгородиться от приказов Крыса. Упырь, однако, вежливо ограничился специально предназначенным оратором:
– МИСС ДАТТИН. ДОБРЫЙ ДЕНЬ.
