Первый раз я выехал за границу в декабре 1995 года в рождественский Париж. Сколько же километров я намерял по Парижу пешком! Кстати, там почти не было пыли. Грязи и мусора хоть отбавляй, но пыли почти не было. Только один раз я протер тряпочкой свою обувь. Кстати, в эти дни бастовали транспортники, а потому в парижском метро можно было ездить бесплатно, но я все равно ходил по городу пешком. Исходил все, что, собственно, ассоциируется с литературным, историческим, придуманным Парижем.
Когда уже не было сил идти, я вызывал жутко дорогое парижское такси и возвращался в гостиницу. А в гостинице я валился на то, на что можно было сесть или лечь. И, разумеется, включал телевизор. Причем какие-то главные телеканалы типа TF-1. И что же я там видел? А видел я там в самый прайм нашего пьяного Борю Ельцина, который дирижировал оркестром или по пьяни не выходил из самолета в Ирландии. Я видел юных бомжей в Петербурге, которые жили в каких-то жутких местах и нюхали клей.
Я увидел в сытой Франции кучу всяческой чернухи про мою страну. Вроде бы тогда считалось, что мы перестали быть интересными всему миру. Вроде бы мы уже как-то пообвыклись с тем, что стали «Верхней Вольтой с ракетами». Однако же в сытой Европе нас очень много показывали. Показывали наши грязь, беду, безнадегу. Я долго не понимал этого. А сейчас начинаю понимать. Им в то время очень нужно было показывать наши «негоразды», чтобы лучше ощущать свой собственный цивилизационный уют. Действительно начинаешь как-то особенно ценить собственную, часто бессобытийную, но по-своему уютную действительность, когда видишь, как в других местах плохо и неспокойно. И в 90-е, и в 00-е на Западе работал самый настоящий анти-National Geographic – новостная машина, которая показывала обитателям Запада «весь мир в огне». Это было очень важное условие западного цивилизационного уюта. Я понял, как это работает и ощущается в прошлом году, когда весь мир, и даже обустроенный Запад, буквально вспыхнул. Мы увидели многое, казавшееся раньше непредставимым. А у нас было тихо и спокойно. А мы как-то сдержанно и мужественно переживали ковидные испытания. И даже опустошения магазинных полок у нас толком не случилось. Наблюдая разгром Миннеаполиса и Нью-Йорка, Портленда и Парижа, я ощущал самый настоящий цивилизационный уют. Понимаю, что есть в этом нечто низенькое. Вообще, не все в нашем эмоциональном и чувственном основывается на кристально чистом и хорошем. И я желаю добра всем странам и народам, которые попали в полосу испытаний.
Жили себе люди в советской стране. Жили, мечтали, строили планы. Жили в великом и сложно устроенном обществе, которому были нужны инженеры, специалисты в области статистики и хореографы, слесари шестого разряда и художники-гримеры, наборщики и военные летчики, стенографистки и художники-графики, детские воспитатели и дегустаторы, настройщики музыкальных инструментов и архивисты, звукооператоры и зоотехники, финансовые инспекторы и сыскари уголовного розыска, специалисты в области тангутской письменности и змееловы, мастера-взрывники и врачи скорой помощи и прочие, и прочие, и прочие…
И вот, в один момент все эти люди оказались лохами. В 90-е годы практически 90 % образованного населения великой страны одномоментно оказалось непроходимыми и безнадежными лохами.
Профессии одних вдруг стали совершенно ненужными. А другие вдруг одномоментно ощутили свою вопиющую неважность. Ранее уважаемые профессионалы, мастера своего дела, за один день почувствовали свою непрестижность. То, что они посвятили свою жизнь совершенствованию в своей профессии, в своем деле, вдруг обнулилось. Многолетние инвестиции в собственную профессиональную судьбу сгорели. Для очень многих предыдущая жизнь оказалась выброшенной на свалку. Даже сейчас и даже мне сегодня очень сложно по-настоящему и до конца понять тех людей, которые в начале 90-х вдруг оказались лохами.
Почему лохами? Потому что в 90-е годы на вершине жизни оказались торгаши всех мастей. Торгаши родиной и консервированной кукурузой, совестью и паленой водкой, всеми частями собственного тела и чугунными чашками, бартерными схемами и китайскими телевизорами и т. д и т. п. Это было удивительное время, когда великая страна почти ничего не производила, зато была охвачена торгашеской лихорадкой. Никто ничего не производил, зато все торговали.
А еще в чести оказались самые настоящие воры. Востребованным оказалось воровство. Обворовывать можно и нужно было государство, родную фирму, контрагентов, любого ближнего. Это было время тотального воровства доблести. Нелохами стали все те, кто мог отжать что-нибудь у своего ближнего или дальнего.
