Когда в 1922 году страну захлестнул временный духовный обморок обновленческой «церкви», отец Нектарий весьма решительно высказался против нее. «Там благодати нет, -говорил он. - Восстав на законного Патриарха Тихона, живоцерковные епископы и священники сами лишили себя благодати и потеряли согласно каноническим правилам свой сан, а потому и совершаемая ими литургия кощунственна». Своим духовным чадам он запретил даже входить в обновленческие храмы, единственное исключение - только если в них находились особо почитаемые иконы. К ним подойти он разрешал, но ни в коем случае даже мыслью не участвовать в «службе». Было очевидно, что такого поведения власти терпеть не станут...
В последние месяцы перед ликвидацией Оптиной старец принимал многих близких ему людей. Почти ежедневно бывала у него Надежда Павлович, которая читала ему вслух Пушкина, сказки братьев Гримм, современную поэзию -Блока, Ходасевича. Приезжавшего в Оптину актера Михаила Чехова старец внимательно расспрашивал о состоянии современного театра. Не раз встречался с последним духовником обители, иеромонахом Никоном (Беляевым, 1888-1931), исповедовал его.
Развязка наступила 1 апреля 1923-го, в Вербное воскресенье. Из Козельска в монастырь приехала милиция, были арестованы отец Никон (Беляев) и Лидия Защук, а в келии старца произведен обыск. Увидев многочисленные игрушки, милиционеры поинтересовались у батюшки, зачем они.
- Я в них играю, - спокойно отозвался иеросхимонах.
- Разве ты ребенок?
- Да, ребенок, - был ответ.
Нашли также многочисленные продукты - консервы, конфеты, вино. Все это старцу приносили посетители, но подарки стояли нетронутыми. «Выпейте и закусите», -предложил отец Нектарий милиционерам. Те не отказались.
Протоиерей Василий Шустин вспоминал: «После отъезда отца Нектария из Оптиной в его келлию большевики привели некоего оккультиста для обнаружения, как они думали, скрытых здесь сокровищ. Известно, что они широко пользовались оккультными силами для своих целей. Была ночь, в келлии горела керосиновая лампа. Колдун-оккультист начал свои чародейства, и, хотя лампа продолжала гореть, в комнате наступила тьма. Здесь находилась одна монахиня... Она взяла четки отца Нектария и ими начертала крестное знамение. Сразу стало светло, а чародей бился на земле в конвульсиях эпилептического припадка».
Еще во время обыска старец занемог, у него разболелся глаз, а в Козельске он почувствовал себя совсем худо. К счастью, его удалось перевести из тюрьмы в больницу, хотя и под охраной. 5 апреля ему предъявили обвинение в «сокрытии церковных ценностей». 27 мая некие «товарищи Панков и Кузовков» руководили «раздачей вещей» из келии старца - вероятно, именно тогда разошлись по рукам его знаменитые игрушки.
Как вспоминал младший келейник старца отец Петр (Швырев), на допросе старец молчал: «Потом ему говорят: “Вы озлобляете своим молчанием”. - “А Господь Иисус Христос тоже молчал, когда Его допрашивали”». Неизвестно, чем бы кончилось для батюшки заключение, если бы не хлопоты Надежды Павлович, обратившейся с заявлением на имя Крупской - мол, ни за что посадили. ее родного деда. К счастью, эта выдумка сработала - Крупская не стала проверять, является ли монах дедом Павлович, и переадресовала просьбу заместителю наркома внутренних дел РСФСР А. Г. Белобородову (тому самому, который в 1918-м подписал приказ о расстреле Царской семьи), а тот распорядился заменить меру наказания «монаху Н. Т. хонову» на высылку за пределы Калужской губернии.
17 апреля 1923-го Павлович повезла «деда» за сорок пять верст от Козельска, на хутор Плохино, принадлежавший духовному чаду старца Василию Петровичу Осину. Хотя хутор и располагался в двух верстах от границы с Брянской губернией, но входил все-таки в состав Калужской, и поэтому оставаться там было опасно. Другого варианта пока просто не было. Старцу и его келейнику отцу Петру отвели отдельный домик и с любовью ухаживали за дорогим гостем. Но состояние отца Нектария было очень подавленным - бывало, что он плакал целыми днями.
Надежда Павлович вспоминала: «Хозяева служили ему от всего сердца. Василий Петрович и жена его - истинные христиане и преданные батюшке духовные дети. И нас они привечали как родных. Здесь батюшка выходил иногда на воздух, гулял в полях; однажды я гуляла с ним. Он был в коричневом подряснике, в широкой светлой соломенной шляпе, раньше принадлежавшей отцу Иоанну Кронштадтскому. Я вела батюшку под руку. На неровных местах поддерживала его, а он шел тихими, мелкими, колеблющимися шагами. Мы сначала пошли в сад -прекрасный, весь цветущий. Батюшка посмотрел на него, вдохнул аромат, улыбнулся и сказал: “Я боюсь клещуков”. Я обещала принести ему цветущих веток в комнату. Потом мы пошли осматривать двор, машины, постройки.
