В те времена было достаточно много других сиддха махатм (великих душ) во Врадже. Шрикришнадас Баба навестил каждого, ища ответ на свой вопрос. Они отвечали: «Тебе необходимо действовать, согласно приказу Радхарани. Как мы можем сказать что-либо, противоречащее Её указаниям?» Разочарованный и с разбитым сердцем вернулся Шрикришнадас Баба в Ранавари. Он заперся в своём кутире и перестал пить и есть. Огонь раскаянья и разлуки (вираха) постоянно жёг его сердце. Три месяца прошли в таком состоянии. После чего огонь вышел наружу. В три дня пламя достигло горла. На четвёртый день тело Шрикришнадаса Бабы превратилось в пепел.
Через несколько дней к нему в кутир пришёл брат в боге Шри Премадас Бабаджи. Он лёг, распростёршись в поклоне перед пеплом Бабы и проговорил: <<Дада (брат), ты не принял от меня дрова для погребального костра. Но я всё равно предложу их тебе сейчас». Он поместил вязанку хвороста возле его пепла. Дерево загорелось и вскоре смешалось с пеплом.
Шрикришнадас Баба оставил тело на амавасью[46] в месяце пауса. Даже в наше время в этот день враджабаси Ранавари празднуют годовщину его ухода, устраивая фестиваль, на который приглашаются вайшнавы со всего Враджа. До сих пор, вследствие благословения Бабы, деревня Ранвари остаётся свободной от нашествия эпидемий и стихийных бедствий. Кто-то может спросить: почему Радхарани, столь добрая и милостивая, проявила жестокость к Шрикришнадасу Бабе? Почему Она сказала ему идти и жить в Двараке просто из-за того, что он поставил тапта-мудру храма Дваракадиши? Ответ в том, что Шрикришнадас Баба плыл на двух лодках: первая это рагануга бхакти, которая неотделима от Враджа, где мадхурья доминирует до величины полного затмения айшварьи, а вторая это ваидхи бхакти Двараки, где мадхурья смешивается с айшварьей. Во Врадже Кришна — мальчик-пастушок. Павлинье перо, которое Он носит в короне и Его флейта — символы мадхурьи. В Двараке Кришна — властелин или правитель. Корона на Его голове и оружие в руках — символы айшварьи. Во Враджа-бхакти мадхурья, смешанная с айшварьей, не имеет места. Радхе не нравится бхакти, где айшварья играет какую-нибудь роль. Она не смогла воздержаться от того, чтобы не выразить Своё неудовлетворение даже при встрече с Кришной на Курукшетре, где Он явился как царь со своей свитой, а не как мальчик-пастушок с флейтой («Чайтанья Чаритамрита» Мадхья, 1. 72–73). Привязанность Шрикришнадаса Бабы к Двараке, была серьёзным препятствием на пути к достижению духовного Вриндавана и святых стоп Радхи и Кришны, и высшего наслаждения, и богатейшей, совершенной жизни, вытекающей из этого достижения.
Радхарани помогла ему удалить это препятствие, с помощью огня анутапы (раскаянья) и вирахи (разлуки).
<p>Шри Нитьянанда Дас Бабаджи</p>Среди сиддха махатм Вриндавана личность сиддха Нитьянанда Даса Бабаджи, ученика сиддха Кришнадаса Бабаджи из Говардхана, была уникальна. Его лила-смаранам (внутреннее переживание божественных игр), происходящий либо в состояние джагарана (бодрствования), или свапна (дрёмы), или сушупи (глубокого сна), никогда не прерывался, подобно течению реки. Во время бодрствования Баба казался спящим, потому что, пробудившись, он контролировал бхаву и оставался в основном серьёзным, неподвижным и самадхистха (погружённым в глубокую медитацию). Когда ученики будили его для исполнения необходимых дел, таких, как омовение или принятие прасада, он вставал, подобно крепко спящему человеку. Но во сне, переживая лилы, он смеялся, покрывался потом или разговаривал, словно бодрствующий, потому что в сновидениях он был не в состоянии контролировать бхаву. Поэтому было невозможным определить, спит ли Баба в данное время или бодрствует.
В этих обстоятельствах Баба был практически не доступен для бесед. Тем не менее, люди, приходившие к нему с вопросами и с целью освободиться от сомнений и трудностей, никогда не уходили разочарованными. Их сомнения уничтожались и трудности разрешались, когда они просто сидели рядом с ним.
Самой выдающейся чертой его характера было не имеющее себе равных смирение. Даже в своём неполном внешнем сознании, когда кто-нибудь приходил к нему, несмотря на то, что посетитель мог быть его учеником, он делал дандават[47], опережая гостя. Если кто-то говорил в его присутствии что-нибудь о себе с ноткой самоосуждения, Баба думал, что тот косвенно превозносит его и начинал лить слёзы, потому что для него во всём мире не было никого более падшего, чем он сам.
