— Паули, это было было… восхитительно… но так грустно, что у меня сердце разрывалось…
— У меня тоже…
— Что это?
— «К Анне».
— «К Анне»? Это Бетховен?
— Нет… это… Ливен… — взгляд печальных бирюзовых глаз проникал ей прямо в душу.
— Ливен?
— Да, Павел Ливен…
— Павел Ливен?? Ты?? Это сочинил ты??? — Анна была поражена.
— Да, я… Аня, если хочешь, я запишу для тебя ноты.
— Да, конечно.
— Хорошо, я отдам их тебе перед отъездом… Анюшка, ты уезжаешь завтра, точнее уже сегодня… Я буду скучать…
— Я тоже.
— Мне… мне так будет тебя… не хватать… Я сделаю все, чтоб вы с Яковом быстрее переехали в Петербург. Как можно быстрее…
— Ты занимаешься… поиском должности для Якова в Петербурге?
— Да, по мере своих возможностей… Только не говори об этом Якову… И прости меня…
— За что простить?
— За… все… — Павел еще раз поцеловал Анне ладонь и быстрым шагом вышел из гостиной.
Он не спал всю ночь, не мог, лишь под утро ненадолго забылся… Всю ночь после того как он сыграл Анне мелодию, которую написал для нее, он пытался занять себя чем-то — читать документы, делать какие-то заметки… но не мог сосредоточиться, что бывало с ним крайне редко… Все время он был в кабинете, спаленке рядом с ним и в библиотеке… Он не мог подняться в свою спальню наверху, ведь она была всего в паре шагов от спальни Анны. И тогда он мог пойти и постучать в ее дверь… А из кабинета нужно было пройти целую лестницу… Он представлял, как это могло выглядеть, когда мужчина приходит в спальню женщины в последнюю ночь перед расставанием… с какой целью… Больше всего он боялся, что Анна, проснувшись, могла хоть на секунду подумать именно так… и что после этого между ними все могло быть кончено… а он не мог этого допустить… Он хотел лишь пригласить ее посидеть на их скамье, подержать ее руку в своей, болтая о чем угодно, хоть о духах, хоть о музыке… или просто молча… Он не увидит ее по крайней мере несколько недель… И он уже начинал тосковать, даже еще не простившись…
Как все было бы проще, если бы он любил Анну как женщину… Тогда бы он четко понимал, что происходит — что в свои почти пятьдесят лет влюбился без памяти в молоденькую женщину, потерял голову от любви и желания обладать ею… И его порывы сдерживали бы только его внутренняя мораль и опасения разрушить ее жизнь… Но ничего подобного не было… Ему не хотелось жарких поцелуев и страстных объятий — того, чего помимо всего прочего он искал в отношениях с Лизой… Ему хотелось лишь чувствовать умиротворение и негу от того, что он держит ее руку в своей… Даже без того, чтоб она гладила его по волосам… Просто, чтоб Анна была рядом… Большего счастья ему было не нужно… да и быть не могло… Но именно без этого счастья, основанного на таких теплых и невинных отношениях, он больше не представлял своей жизни.
Он подумал, что вместе с нотами он мог бы подарить Анне. У него было много семейных драгоценностей, они хранились в основном в Петербурге, но и здесь в усадьбе было кое-что и кроме того набора из жемчуга, что отказалась принять Анна. Можно было посмотреть что-то поскромнее, как те серьги, которые он привез ей в Затонск… Он открыл один из замаскированных сейфов, которые были встроены по всему дому, только в его кабинете их было два, в одном были одни документы, в другом его личные вещи, которые представляли ценность. Он сказал Анне правду, что в его доме не нужно было бояться воровства, что слуги ничего не возьмут. Просто в силу своей профессии он привык убирать все ценное подальше от любопытных глаз и загребущих рук даже в своих собственных домах. Это была многолетняя привычка, одна из тех, что появились за годы его службы. В сейфе в футлярах была часть его собственных драгоценностей — заколка для галстука с бриллиантами и изумрудами, бриллиантовые запонки, перстень князей Ливенов, который он снял вечером… Остальные драгоценности, как его самого, так и женские были в сейфах наверху в покоях. Он никогда не дарил любовницам ничего из семейных драгоценностей, только покупал. Драгоценности Ливенов не предназначались для женщин, с которыми он делил их постель. Они были лишь для тех, с кем он мог бы разделить свою жизнь…
