Мария испуганно отшатнулась от матери, прижалась к спинке дивана.
– Неправда! Папа бы заступился за меня!
– Говоришь, что отец бы за тебя заступился? Неужели перестал его бояться? За меня не заступился. За гордость жены своей не заступился. Потому и ушла от него и от тебя очертя голову. Ушла, доченька, но тебя помнила. Молилась, как умела, за тебя.
– Почему меня не взяли с собой?
– Не посмела. Тогда сама не знала, по какому пути пойду. Пока до этого озера дошла, всякое в жизни испытала. Всяко жила, от всяких людей пинки получала. Звериного в них было много, потому вскорости и сама на них стала по волчьи зубы скалить.
– Позже почему не приехала за мной?
– Не знаю, что ответить. Должно быть потому, что не хотела покой твоей жизни нарушать.
– А может быть, боялась, что буду мешать вашей жизни?
– Господи, Маруся, зачем такое сказала?
Анна, смотря на дочь, вновь увидела в ее взгляде памятную холодность в глазах снохача, поняла, что в дочери была его кровь, а может быть, даже и душа, и сердце, никогда не согретое материнской лаской.
– Папа так страдал, скучая по вас.
– Сам виноват.
– Видя его страдания, всегда мечтала полюбить кого-нибудь так же сильно, как он любил вас.
– И полюбишь, милая. Твою жизнь никто не опоганит, гордость твоей любви никто не обидит, я заступлюсь за тебя.
– Любите меня?
– Люблю! Жизни своей для твоего счастья не пожалею. Лаской материнской, сохраненной для тебя, укрою твою дорогу к счастью. Если есть в разуме какие льдинки, только скажи, дыханием растоплю их. Всем со мной не гнушайся делиться. Конечно, ты теперь образованная, я свою темноту вокруг себя страданием осветила. Твою любую радость и горе смогу понять. Живи, доченька, как хочешь, но только обещай, если полюбишь кого, скажи мне, чтобы ошибки какой не учинить. Любовь мутит рассудок. Слепнем мы от любви. Пообещай.
– Обещаю.
– Отец говорит, что осенью опять в Москву уберешься?
– Обязательно. Я курсистка. Но до осени буду жить у вас. До осени, мамочка, еще так далеко, у нас уйма времени быть вместе. Так долго ждала встречи с вами! Ждала, когда вы обнимите. Папа внушал, что вы самая хорошая мать, что только ваша память обо мне помогла ему вырастить меня. Мамочка, папу любите?
– Родимая! Подумай, про что спросила.
– Не ответите? Не вернетесь к нему? Чтобы все были вместе.
– За правду, доченька, сгоряча не осуждай. Не вернусь! Нельзя мне теперь такое делать. Почему? Не спрашивай. Не найду в себе смелости правильную причину сказать. Многому в жизни научилась, а битую чашку без полоски склеивать не умею.
– Правы. Ничего не зная о вашей семейной драме, должна все понять так, как есть, принять без лишних вопросов.
– Пойми, прими и прости нас с отцом. Памятью я всегда возле тебя. А теперь ложись спать. Сама тебя уложу в постель.
– Нет, спать не лягу. Пойду к озеру. Хочу запомнить свою первую ночь в материнском доме, увидеть звезды этой ночи.
– Одна пойдешь?
– Одна, если со мной не пойдете.
– Обязательно пойду. Только шаль для тебя захвачу.
Анна сходила в опочивальню. Вернулась с шалью и накинула ее на плечи дочери.
– Вот так. Она хоть и старенькая, но теплая. Грела меня многие годы, когда мерзла от памяти о тебе, да от тоски своего одиночества.
– Мама, Михаил Павлович ваш старый знакомый?
– Дружу с ним.
– Верите в дружбу между мужчиной и женщиной?
– А как же. Ты разве не веришь?
Мария рассмеялась:
– Конечно нет!
– Напрасно, доченька. В жизни такая дружба водится.
– А почему, говоря о ней, не смотрите мне в глаза?
– Пугают меня твои глаза. Пойдем лучше на озеро звездами любоваться. На Урале они здесь тоже особенные, не такие, как в Москве.
– Лампу потушить? – спросила Мария.
– Пусть горит! Пусть и горница запомнит, что в ней сегодня по первости ожила, родилась на свет моя материнская ласка…
В Златоусте перепеваются гармошки. Собаки лают. В листопрокатном цехе завода тяжело стонут обжимные молоты.
У исправника Зворыкина стены парадной комнаты оклеены палевыми обоями с раскиданными букетиками васильков и колокольчиков.
В узком деревянном футляре, похожем на шкафчик со стеклянной дверцей, с хрустом шевелится блин медного маятника. Циферблат у часов желтый с отбитой во многих местах эмалью. Стоят часы, как забытый на посту часовой, в простенке между двумя голландскими печками.
Крашеный пол укрыт довольно потертым ковром.
Подоконники трех окон заставлены вазонами с геранями, алоэ и флоксами, створки окон раскрыты, и ветерок шевелит тюлевые шторки с рисунками греческих ваз с розами, просачивается сквозь них с воли пряный аромат.
Перед домом в палисаднике цветут липы.
Желтые венские стулья поставлены у стен. У глухой стены под царским портретом в овальной раме вокруг стола мягкая мебель: диван и четыре кресла, обитые золотистым шелком. На их высоких спинках и на ножках медные украшения в стиле ампир.
Зворыкин сидел на диване без мундира, но в форменных брюках на синих полосах подтяжек. На босых ногах комнатные войлочные туфли. Поднял его с постели после обеденного сна гость, а исправник его и не ждал сегодня.
