Гость Осип Дымкин шагал по комнате в расстегнутой синей поддевке поверх шелковой рубахи, держа руки в карманах.
– Чего тебе удивительно, что пребываю не в духе? – спросил Зворыкин. – Ты бы лучше спросил, по какой причине.
– Она налицо. И спрашивать незачем, – ответил Дымкин.
– Не от этого на душе муторно. Другая причина есть. Вторую неделю недужится от проклятых забот. До того дошло, что на прошлой неделе мне трижды пиявок ставили. Начальство лютует. Всякие директивы шлет. Слыхал новость?
– Что Тиунов к Кротихе сватался?
– Да пошел ты ко всем чертям со своим жендармским ротмистром. Государственная для нашей губернии новость. Слушок бродит. Пермского губернатора в Уфу переводят. Вот она, новость.
– А уфимского куда?
– Будто на покой.
– Жаль. Считаешь, что новый хуже будет?
– Да не пыли ты дождиком в ведренную погоду. Пермского губернатора сам знаешь не хуже моего. Это старой закалки сановник. Есть данные предполагать, что господин Столыпин недоволен тем и другим. Вот бы мне в Пензу перекочевать. Туда губернатором назначен Кошко.
– Знаком тебе?
– Знакомец еще по Новгороду. В ту пору, когда я там служил приставом, Кошко был членом Губернского присутствия. Хорошее было времечко. А какая жизнь у меня в Новгороде была! Одним словом, привольная. Город древний. По земле ступать страшно, потому всякими русскими царями топтана. Купечество добротное, кроме торговли ни во что другое нос не сует, к полицейской власти питает глубокое уважение. А главное, всякой смутьянской мастеровщины мало. Пища, чего только душа захочет.
– Тебе и здесь неплохо.
– Беспокойно! – Зворыкин многозначительно поднял указательный палец кверху. – Беспокойно! Здешние уездные купчишки из жадности, отходя от принципов своего сословия, ко всему кидаются. Возле золота, как кобели из-за сучки, дерутся. А народишко заводский? Всем недоволен. Сам не знает, чего хочет. Кого только вокруг меня нет. Тут тебе башкирины, татарва, вогуличи. Ссыльные всяких партий и народностей. Просто божье наказание в таком вертепе царский закон блюсти. Беспокойно! – Зворыкин закурил папиросу.
– Так-то оно так. Но, по правде сказать, сам, Алексей Ляксеич, перемену в себе завел. Поначалу каким ухарем был, шел по улице – так от звона шпор псы на дворах смолкали. А теперь? Понять не могу, почему прежний облик свой снизил. То ли обленился, то ли запал из тебя выдохся. Может, кроется причина в том, что все время возле подола жены? Может, требуется тебе кипячение в крови устроить? Мужчина видный, вот и присохни тайно, временно к чьему-нибудь бабьему боку.
– Таким не замай. Лучше скажи, чего вдруг явился?
– Друг тебе? Друг. Сердцем учуял, что пребываешь во власти эпихондрии. Наскучило тебе кровянить носы нерадивых городовых.
– Ладно. Давай сказывай без выкрутас.
– Изволь. Привел меня к тебе новый замысел. Всего меня обуял.
– От купеческой злобы тебя замыслы одолевают. На пятки начали наступать девушкины туфельки.
– Правильно! Злоба, Алексей Ляксеич, на самые отчаянные мысли наводит. Отчего, думаешь, мастеровщина бунтует и революцию замышляет? От злобы. Вся Россия злобится от всяких причин. Злобился я раньше? Никогда. Всеми силами оберегал себя от этой напасти. Овечкой был.
– Не овечкой, а телком, вернее сказать. Сосал денежки у Олимпиадушки, высватывая ей сердечных утешителей.
– Ну и что? Осип Дымкин задаром пальцами не шевелит. Не перебивай меня, дай ладом досказать мысль. Так вот не дружил со злобой, пока Сонька Сучкова не объявилась возле бабушки.
– Хороша девка по всем статьям. – Зворыкин погасил в пепельнице папиросу. – Помяни мое слово: она нас еще удивит. Позавчера катит по Златоусту на своей белой тройке к Вечеркам, и угадай с кем.
– Сам скажешь.
– С самим Новосильцевым. Вот тебе хромоногий и кривой, а возле такой красотки на белой троечке. А ты? Дурак! В доме принят был. Мог красавицу к рукам прибрать в причуду со миллионами. Все мог обстряпать с помощью Олимпиады Модестовны. – Зворыкин недовольно махнул рукой. – Да куда тебе. Походка у тебя утичья, пузо начнет скоро при ходьбе трястись.
– Старуха боится Соньку.
– Сам ее побаиваешься. Ловко она у тебя тройку распрягла.
– Выходит, Дымкин плох для тебя стал. Не рано ли со счетов его скидываешь? Может, узнав новый замысел, рот от удивления растворишь? – Дымкин, усмехаясь, рассматривал исправника.
– Чего уставился.
– Уж больно у тебя, Алексей Ляксеич, циферблат скареженный. Вчерась, видать?
– У соборной попадьи на именинах были. В их обители всегда перепиваю. Мастерица попадья на приготовление хитрых закусок. Давай выкладывай замысел.
– Тогда шутки в сторонку. Пришел к тебе с замыслом не похвастаться смекалкой, а с уразумением, что он поможет и тебе воссоздать утраченный авторитет.
– Прикажешь понимать, что настоящим мелтешением перед моими очами являешься для меня благодетелем?
– Скажешь, нет? Подумай. Аль не знает Дымкин, что тебе в Уфе губернатор отпел, когда с Тиуновым не изловили дочку Воронова?
– Да брось ерунду пороть! Уже доказано, что на Урале и духу ее не было.
