– Обязательно. В селе Ныробе ревом о своей жизни людям заявил. То село под боком у Чердыни, что на Колве водится. Народился, и разом не повезло. На пятом году от роду начисто осиротел. Рос возле бабки с материнской стороны. Она нищенкой-кликушей была. Подобрала меня. Стал с ней из монастыря в монастырь ходить да милостыню выпрашивать. Бабка хотела приладить меня к нищенству, но, как на грех, оказался я для этого ремесла неподходящим. Завлекала меня людская жизнь. На все хотелось поглядеть, до всего дознаться. Бабка, конечно, вскорости смекнула, что толку из меня не выйдет. Совсем бросить не посмела да на девятом году сунула меня служкой в Долматов монастырь. Года четыре в нем проваландался у монахов на побегушках. Самовары таскал, обутки ваксой начищал, кадила разжигал. Одним словом, все заставляли ладить, обо что сами не хотели руками касаться. Нежданно оборвалась монастырская жизнь. Приехал в монастырь на покаяние купец богатый. Приглянулся я ему. Увез меня тайно на реку Каму в Пермь губернскую. Увез и пристроил к своему торговому делу. Подходящим я оказался при этом деле. Купец работой моей был доволен. Осмнадцатый мне шел, когда в купецком доме появился еще один парень, постарше меня года на три. Сдружились мы крепко. Только по молодости, а может, по доверчивости я не разобрался по-правильному в его жизненном устремлении. Оказалось, задумал он втайне недоброе дело. Не сам об этом разумение воспринял, а по наущению. У купца в горничных жила девица. Прямо сказать, до страсти пригожая собой. Дружок мой с ней в любви состоял. Вот эта самая девица и приучила дружка к недоброму делу. Тянуть рассказ не стану. Купца поутру нашли зарезанным и ограбленным. Нашли возле мертвого окровавленный охотничий нож. Ножик тот оказался моим. Купец мне его подарил и на рукоятке имя мое вырезал. Судили меня. На суде дружок всяко меня по-плохому выставил. Засудили меня на каторгу на пятнадцать лет. На каторге, в сибирской стороне, пробыл четыре года. Только опять нежданно осенней порой позвал меня тюремный начальник, зачитал мне бумагу. Сказано было в той бумаге, что Дукитий Трошкин, крестьянский сын, осужден не по-правильному. Не он убил купца, а его дружок, который перед смертью от белой горячки в том злодеянии чистосердечно признался.
Дукитий, кашлянув, замолчал. Поднялся на ноги, походил мимо костра, спросил:
– Так как, Амина, уйдете поутру, аль еще со мной побудете?
– Пора нам обратно. Время уходит.
– Ладно. На том говорю спасибо с поклоном, что десять ден в заботах возле меня… Тепереча опять стану жить до положенного срока…
С холма виден Откликной камень. Вставала за ним луна. Поднималось за таганайской вершиной световое зарево, густо-красное снизу, золотистое в середине и светло-зеленое вверху при соединении с синим небом, усыпанным звездами.
Постепенно окраска зарева теряла яркость контрастных красок. Из-за лесов показалась желтая луна, поднимаясь по небу, остывая, серебрилась, повисла над Откликным камнем, как фонарь.
Захлопав крыльями, упал перед избой прилетевший филин, с распростертыми крыльями проскакал мимо костра и, щелкая костяшками клюва, вбежал в раскрытую дверь избы.
– Раненько седни Архирей воротился. Стало быть, и мы станем укладываться. Завтра рано придется подняться.
Дукитий и Амине вошли в избу. Дуняша наблюдала, как густые тени и световые полосы все изменили возле избы. Девочке показалось, что даже ближние ели отодвинулись вглубь чащобы, и посерела их хвоя на лапах ветвей.
Пламя в костре, угасая, походило на кумачовый цвет, выгоревший на солнце…
Дуняша встала раньше всех. Вышла на крыльцо. Утро выдалось погожее с крутым ветром. Возле избы метались теневые и солнечные блики.
Девочка запалила костер. Сходила на родник за водой, вскипятила чайник.
– Дуня, – позвал Дукитий.
Девочка, войдя в избу, увидела старика около открытого голбца[13]. Он разговаривал с Амине.
– Слушай, тот туес, за кадушками в самом углу под рогожкой… Нашла, что ль?
– Кажись, нашла, – ответила Амине из голбца. Скоро она вылезла из него, держа в руках берестяной туес, и спросила:
– Этот?
– Он самый, – ответил довольный Дукитий.
– Тяжелый. Чего в нем?
– Сейчас поглядишь.
Амине поставила туес на стол, закрыла крышку голбца.
Дукитий открыл туес:
– Доставай, Дуня.
– Чего? Хвоя в нем рыжая.
– Вот в ней и пошарь.
Девочка, погрузив пальцы в хвою, нащупала металл, вынула самородок и, пораженная, воскликнула:
– Господи!
– Клади его на стол и дале доставай.
Дуняша один за другим достала еще три самородка, разных по размерам и формам. Один из них походил на сжатый детский кулачок.
– Ну вот. Отправитесь от меня домой не с пустыми руками. Вот вроде и сбылись ваши мечтания. Золотишко оказалось не в голубом скварце осередь трех шиханов, а в моем голбце. Довольны? Делите поровну.
– Чего говоришь? Как можем? Твое золото, – растерянно пробормотала Амине.
– Моим было. Тепереча ваше. Четыре на столе, три в туесе. Во всех семи без малого фунта четыре. Да смелей берите.
– Как можем взять! Твое счастье! Ты находил!
