– Нет! Дана только задача Бородкину быть крайне осторожным с Дымкиным. Вижу моей новостью озадачены, но довольны. Будучи неплохим психологом, уверен, что Дымкин отнесся к сообщению дружка без особого восторга, но все же не исключена возможность, что в его башке может зародиться мыслишка, что Бородкин не тот, за кого он себя выдает в наших местах.
– Спасибо за новость, Лазарь Аронович.
– Прошу вас поставить в известность о ней всех товарищей, коим положено знать подобные новости. А теперь разрешите откланяться.
Штайнкопф вынул из карманчика жилета часы и, открыв на них крышку, покачал головой:
– Да, мне, к сожалению, пора.
– Каким образом добрались до нас? Где ваша лошадь?
– Господин Пестов, не лошадь, а тройка господина Новосильцева! Я же не простачок, чтобы заявиться на прииск с желанием побрить вас. Прежде, чем отправиться сюда, я предложил господину Новосильцеву только что полученные французские духи. Он их у меня купил и просил лично отвезти вашей очаровательной молодой хозяйке. Я прежде визита к вам нанес визит к ней, был даже угощен прекрасным кофе, а за ним сообщил ей, что вы мой старый знакомый. Извините, что солгал, но ведь русская народная мудрость, кажется, говорит, что иная ложь бывает во спасение. И не осуждайте меня за многословность. Привычка. Профессиональная привычка. Вы меня как старого знакомого проводите до конторы?
– Обязательно!
Столовая в бликах утреннего солнца. Олимпиада Модестовна не вышла из опочивальни, сославшись на головную боль, потому Софья Сучкова пила кофе в обществе Ольги Койранской.
Художница появилась на Дарованном накануне и озадачила хозяек своим необычным для нее нервным состоянием.
Вот и за кофе, продолжая начатый еще в спальне разговор, Койранская говорила возбужденно:
– Соня, ты права, говоря, что ухаживания за мной Владимира Воронова вначале меня просто забавляли. Действительно, я явно кокетничала с ним, не уставала говорить ему, что ревную его ко всем женщинам. Делала все это, чтобы не скучать в периоды, когда не держала в руках кисти. Но почему неожиданно для меня Владимир из объекта забавы превратился для меня в цель моей жизни? Почему? Я даже не поняла, когда это произошло. Ибо не старалась приучить себя к мысли, что именно он необходим мне в жизни, что без него эта жизнь будет пустой. Соня, но почему молчишь?
– Слушаю тебя.
– Может быть, все происходящее со мной, это просто неизбежность каждой женщины?
– Перестань терзать себя домыслами, когда все ясно.
– Что тебе ясно?
– Ты любишь Владимира.
– Подожди, Соня, о чем ты говоришь?
– Любишь Владимира, ибо заставила себя полюбить его, как я заставила себя полюбить Вадима. Каждый из них для нас необычен.
– Твое чувство к Новосильцеву мне понятно. Это чувство молодой неискушенной девичьей души. Но я не могу себя сравнивать с тобой. Не забывай…
– Что не должна забывать?
– Но ты же знаешь, что именно в твои годы я, очертя голову, стала женщиной. Сделала это, не задумываясь над тем, достоин ли любимый того, что я отдала ему свою первую ласку, по велению наивного девичьего разума.
– Но была счастлива?
– Только мгновения, а мечтала стать счастливой на всю жизнь.
– Ты просто неузнаваема. Куда делась твоя уверенность в себя. Ты подчинила себя пессимизму. Самоанализ твоих стремлений и чувства для жизненной реальности плохие помощники.
– Соня, мне скоро сорок. Владимир моложе меня.
– Вадим тоже старше меня. Однако разница наших лет больше всего пугает бабушку, но отнюдь не меня.
– И ты опять права. Я действительно в лапах пессимизма. Но, кстати, это в стране модное поветрие среди нашей интеллигенции. Это поветрие привито Достоевским и Чеховым. Это они уверили нас, что мы должны бродить полусонными, должны чувствовать себя несчастненькими, копаться в низменностях своих душ, отыскивая в них только мрачность, избегая стремлений к светлому, к воспитанию в себе силы воли. Порой мне даже ясно, что все свои настоящие переживания, с которыми я появилась у вас на Дарованном, придуманы мной самой от испуга, что смыслом жизни для меня стало чувство к Владимиру.
– А он?
– Что он?
– Любит тебя?
– Да. Поэтому я приехала к тебе. Мне стало страшно от сознания, что дорога ему.
– Не понимаю, как можно бояться чувства, страшиться сознания, что ты дорога любимому человеку.
– Конечно, я запуталась в своих противоречиях. Но мне страшно сознаться, что Владимир в моем сознании давно стал символом человека, которому должна принадлежать вся моя будущая жизнь. Ты улыбаешься, Соня?
– Конечно, улыбаюсь от радости за тебя, Ольга. Улыбаюсь, поняв, что у тебя нет никакого страха перед своим чувством, но зато тебя поработила растерянность свободной женщины, привыкшей быть самостоятельной, тогда как чувство любви подчиняет тебя своей власти, и ты тщетно стараешься вырваться из его власти, все более отдавая себя в его власть.
Впрочем, извини. Сама разберешься во всем без моих доводов. Владимир знает, что любишь его?
– Нет.
– Уверена?
– Я ему ничего не говорила.
– А он тебе сказал о своей любви?
– Соня!
