Они встретились в лавке, когда Бородкин перемерял остатки ситца. Дымкин появился в серой поддевке в синем бархатном картузе и, дружески улыбаясь, протянул руку Бородкину.
– Здорово ли живете, да и как тебе можется, Макарий Осипыч?
– Благодарю за заботу.
– Не серчай, что не ко времени зашел.
– Рад встрече.
– Рад говоришь, а у самого на лице удивление срисовано. Вижу, впрямь не ожидал, что объявлюсь на сучковской земле?
– Признаться, не ожидал.
– Такой Дымкин по характеру. У меня все с плеча наотмашь. То ссорюсь, то мирюсь.
– Не знал, что помирились с Софьей Тимофеевной.
– Не замай! Мириться с ней у меня помысла нет, а вот под чистую метлу свести с ней все счеты подошла для меня добрая пора.
Дымкин подошел к двери лавки и плотно ее прикрыл.
– Без обороны живешь?
– Как так?
– Изнутри на двери задвижек нет.
– Ни к чему они.
– Не скажи. Варнаков возле тебя всяких мастей на сучковских угодьях хоть пруд пруди. Войдут, неровен час, да и ухайдакают за пятак в твоем кармане. Возле самой лавки мужики речнину перемывают. Я ведь не от скуки к тебе зашел. Поговорить надо.
– Не беспокойтесь, никто разговору не помешает.
Дымкин, заложив руки за спину, прогуливался по лавке. Под его шагами похрустывали рогожи, устилавшие пол.
– Что мыслишь о делах на Дарованном?
– Слышал, что там обыски.
– Почему на Серафимовском работа не остановлена? Полиция сюда наезжала?
– Урядник навещал смотрителя, о чем беседовали, не знаю.
– А сам почему не на Дарованном? Хозяйка твоя в беде.
– В какой беде?
– Неужли в самом деле такой непонятливый? А то, может, прикидываешься? В беде Сучковы.
– Пояснее говорите, господин Дымкин.
– Скажу. Открыта на Дарованном западенка над революционными варнаками. Свили гнездышко под очами Соньки Сучковой, потому сама понабралась кое-чего в столице недозволенного. У старательницы Травкиной. Знаешь такую бабенку? Может, отопрешься? Так вот, у нее нашли листовки, да такие хлесткие по написанному, что бабе не миновать Сибири по этапу.
– Вас, вижу, все это радует?
– Не понимаешь моей радости? От души радуюсь. Дымкин верен царскому престолу. А вот ты, Бородкин, огорчен сказанным. А потому, что одного поля ягодка с Травкиной.
– Повторите еще разок. Может, ослышался?
– Нет, не ослышался, Бородкин. Твоя судьба в моих руках.
– Давно?
– Не шибко. Но это не важно. Имею сведения, при сем верные, о твоей причастности к революционным беспорядкам, от кары за кои ты до сей поры ловко увертывался.
– А доказательства?
– Без них не было бы и речи. Припомни верх-исетского купца Адриана Дроздова.
– Не знаю такого.
– Врешь! Знаешь его. Вот у него имеются все доказательства твоей преступной вины перед государем императором.
– Какие доказательства?
– Полицейская афишка, а на ней твой портретец.
– Покажите?
– В свое время увидишь. Пока слушай, что стану говорить. Слушай повнимательней и соображай. Начну с того, что по фамилии ты, может, и Бородкин, но только не мытищинский мещанин, а всего-навсего слесаришко Верх-Исетского завода. Понятно?
– Понятно.
– Участвовал ты в забастовках в пятом году, но от острога ушел. С перепуга сейчас на лицо не мучнись. Сказал, что пока судьба твоей жизни в моих руках. От самого тебя будет зависеть, как распоряжусь ей. Услышанное про себя гольная правда. Но про нее ни жандармы, ни полиция пока ничегошеньки не знают. Дымкин не донес на тебя. Потому ты ему надобишься. И впредь Дымкин не донесет, ежели у тебя для спасения ума хватит. Для этого есть у меня условия.
– Интересно.
Дымкин достал из кармана поддевки пачку бумажек и, издали показав Бородкину, вновь положил в карман.
– Уразумел? Крамольные листовки. Дам тебе их, ежели сегодня, ну хоть сейчас, сядешь со мной на тройку. Катанем мы на Дарованный. На нем уйма всякого начальства. Прикатим туда, а ты и ошарашишь всех признанием, что главный доверенный Сучковых Лука Пестов – главарь приисковых крамольников, и предъявишь полученные от меня листовки, подтвердив, что получил их от горбуна. Листовки тютелька в тютельку такие же, как отнятые у Травкиной. А дальше понимаешь, что Пестову тюремные харчи, а Сучковым убытки и неприятности.
Бородкин, слушая, переломил в руках деревянный аршин и, кинув обломки на прилавок, не отводил глаз от Дымкина.
– Еще что скажете?
Дымкин достал из кармана револьвер.
– Бородкин, смотри, соображай! Не замышляй супротив меня чего. Пулькой прошью!
Бородкин, сжав кулаки, смело шагнул к Дымкину. Купец, попятившись, зацепился каблуком за рогожу, падая, выстрелил, отколупнув пулей от потолка кусочек штукатурки. Бородкин успел наступить на руку с пистолетом и, схватив Дымкина за другую, вывернул ее назад, а купец вскрикнул от боли. Выстрел услышали работавшие на берегу мужики из артели Сорокина, вбежали в лавку.
– Помогите связать купца! Беду привез! На полке полотенце. Вяжите. Не бойтесь, за все отвечу.
Когда в лавку вбежал Сорокин, Дымкин сидел на полу, ругаясь, отплевывался, задыхаясь от душившей его злобы.
– Чего сдеялось, Макар Осипович? – спросил Сорокин.
– Листовки у него.
– Не скажи? Видел?
