Хозяйка сидела на диване, откинувшись к его мягкой спинке, в полосе света лампы. Софья не спускала глаз с ее лица. Нервное, бледное лицо. Оно не настолько красиво, чтобы поражать, но в нем было нечто другое, что приковывало внимание. И, конечно, вся сила его обаяния была во взгляде добрых, но усталых глаз.
Весь облик Надежды Степановны еще хранил молодость, хотя от глаз к вискам уже тянулись лучики морщинок. Она следила за своей наружностью. Все, начиная от прически, было в ней элегантно и просто. Такой она была ежедневно, а не только для гостей.
– У нас здесь чудесно, Софья Тимофеевна, летом. Дом стоит в запущенном парке. Вернее, это не парк, а просто часть лесного массива у подножья Уренги. В нем масса зайчишек, белок и даже лисиц-огневок. Мне здесь хорошо. Живу тихо. Много читаю, окружена интересными друзьями. Главная цель жизни – дети. У меня их двое: сын и дочь. Мальчику – четыре, а девочке пошел третий годик. Впрочем, о себе довольно. Расскажите, что собираетесь делать в Сатке? Наверное, побудете в родительском доме и снова в Петербург? Он ведь привораживает! Помню, как мне было тяжело первые годы на Урале без его гранитного великолепия.
– Давно, Надежда Степановна, уехали из столицы?
– Сразу, как кончила гимназию. Отец принял управление Лысьвенским округом. Он инженер. Я сначала учительствовала в Уфе. Итак, сколько же погостите на Урале?
– Приехала сюда жить.
– Неужели? Вам будет трудно. Здесь все совсем не так, к чему привыкли в Петербурге.
– Что вы! Я же совсем здешняя.
– Мне было трудно. Кстати, замуж я вышла в Сатке. Хорошо знаю вашу бабушку. Вы навестили меня по ее совету?
– Навестила, чтобы передать привет от Миноги.
Надежда Степановна нервно пошевелила плечами, встала, глядя на Софью, спросила удивленно:
– Неужели она в Питере?
– Теперь за границей, но совсем недавно была на берегах Невы. Это ее родной город. Узнав, что буду в этих краях, просила меня вас разыскать, сказать, что вы хранитесь в ее памяти.
Надежда Степановна ходила по комнате, не стараясь скрыть охватившее ее волнение. На нее нахлынули воспоминания. Она тихо говорила, будто совсем не с гостьей, а сама с собой:
– Надежда Константиновна, Надюша Крупская. Вдохновенная, порывистая, мужественная, настойчивая. Вот и сейчас стоит перед глазами. У нее таки особенные глаза. Действительно какие-то особенные, умеющие быть добрыми, ласковыми, беспощадно суровыми, подчиненные мужеству и разуму. Когда же вы с ней встречались?
– Весной прошлого года. Знаете о тогдашних событиях в столице?
– Конечно! Мужа ее тоже знали?
– Нет. О Владимире Ильиче знаю с ее слов и по его печатным трудам. Нелегальным, конечно. После того как он переехал из Петербурга в Финляндию, Надежда Константиновна, заметая следы от охранки, несколько раз ночевала в семье, в которой я жила.
– Подумать только! Все так необычно и удивительно. Вы появились и заставили меня встретиться с молодостью.
– Вы встречались с Надеждой Константиновной в Уфе, когда она была там последний год ссылки?
– Да, да, все это было в Уфе и только всего семь лет тому назад.
– Вспоминая о вас, Надежда Константиновна отзывалась, как о способной подпольщице.
– Увы! Все изменилось. Тогда я была беззаветно предана ей и подпольной работе. Готова была следовать за Надюшей по революционному пути. И, конечно, стала бы марксисткой. Но как видите – не стала.
– Почему?
– Причин много. Горела идеей революции, пока чувствовала около себя дыхание Надюши Крупской. Как я любила ее слушать! До сих пор помню вечера, когда бывали у старой народоволки Четверговой. Возле Надюши я верила в свое революционное будущее. Но проводив ее из Уфы, столкнулась с разнобоем революционных течений. Пустые споры уфимских ссыльных меня сначала озадачили. Все по-разному мыслили о свершении революции. Потом читала «Искру». Идея Ленина о создании единой марксистской партии нового типа, о непримиримости классовой борьбы. Уверенность Ленина, что революция должна быть осуществлена рабочим классом, меня напугала. Вернее, ленинская теория меня ошеломила. Софья Тимофеевна! Я – дворянка. Мне стало ясно, что моему классу места в революции не будет.
– Надежда Константиновна тоже дворянка, однако она в ленинской партии.
– А я испугалась.
– Так же, как я. Когда в Петербурге слушала Крупскую, верила, что революция соберет вокруг себя все самое передовое, все светло мыслящее ради единой цели – освобождения народа от царизма. Но встречая в Петербурге других революционеров, неожиданно узнавала, что они способны на обычные обывательские подлости из-за партийной вражды и достижения целей своих революционных программ. Это мне было противно. Ибо даже идеи революции у всех были разные. Крупская для меня, Надежда Степановна, была идеалом революционерки. Я наивно собиралась подражать ей. Но не стало рядом идеала, все показалось обычным, угасло мое стремление служить делу революции.
