– Заходи смелей, Никодимыч. Рада повидать тебя, – подошла к нему и подала руку. – Здравствуй! Никак у тебя борода короче стала?
– Сейчас Михеич укоротил.
– Ишь, какой мастер, а я про то и не ведала.
– Ты многое про своих людей не знаешь. Но на тебе в том вины нет. Приучила себя о людях с чужих слов судить.
– Так. На любой мой высказ у тебя свой обсказ? Хворостинкой тебя стегани.
– Помнишь мою присказку?
– Про тебя, Лука, все помню. А бороду ты наладил вовсе, как у моего покойного сынка.
– На люди Софушка на седьмом десятке вывела, а для этого пришлось поубавить на себе лесное обличие.
– На многое, Лука, нагляделся, а теперь глядишь, как меня судьба от золота в сторонку отодвинула.
– Не можешь гордость свою переломить? Оно трудно такое в наши годы. Гордость, что заноза под ногтем. Обидно тебе, что лишили тебя хозяйской власти? Но главного звания тебя в доме не лишили. Была бабушкой Софушки, так и осталась ей. И внучкино уважение к твоему званию прежнее.
Желая переменить тему разговора, Олимпиада Модестовна спросила Луку:
– Пошто с черного хода пришел?
– Чаю захотелось. Знаю, чать, что с тобой в такую рань чаю не напьюсь.
– В сторону ушел от ясного ответа?
– С парадного стану ходить, как приобвыкну к новому положению.
– Чего носить станешь? Про валенки да плисовые штаны позабыть придется.
– Собирался поддевкой обходиться, да Софушка определила, что надлежит мне быть в сюртуке и штиблетах. Спорить не стал, но выговорил, что под сюртук стану надевать холщовую рубаху. В манишке задохнуться боюсь, а охота пожить в звании доверенного, хворостиной тебя стегани.
– С Софьей не больно поспоришь. Лихая девка на мысль.
– Лишь бы на руку, Олимпиада Модестовна.
– Лука, обиду на меня носишь в душе?
– Чем обидела?
– Ладно, не юли. При моем царствовании не в начальниках ходил. Виновата перед тобой.
– Коли чуешь вину, в церкви свечку перед Лукой-угодником засвети. Мне не кайся. Нет у меня власти грехи отпускать.
– Ко времени про Божий храм вспомнил. В новом звании придется тебе к обедне ходить. На виду у людей будешь. Время ноне ходкое. Люди глядят, как чтишь Господа.
– Люди ништо. Жандармы страшнее. Они глядят, с каким выражением имя государя с государыней поминаешь. Чуть неласково скажешь, сразу тебе по скуле кулаком, по столыпинскому наказу. Ходить в церковь стану, потому не пойду – попики сами заявятся. Потому теперь не Лука-горбун, а господин Пестов. А у кого при помысле о сучковских капиталах слюни не текут? В безбожники не обряжай, потому без креста в лесу с нечистой силой не совладать.
– Ты кержак?
– При надобности двумя и тремя перстами крещусь.
– Просьба к тебе. Станешь делом править, за былые промашки Калистрата Зайцева не забижай. Помятуй, что и он в почетных годах.
– Вины на нем не углядываю. Вы его запрягли в свою телегу. Любой конь в хомуте везет в ту сторону, куда вожжа тянет. Ты хозяйствовала, он только тебе цифры в книги записывал, хворостинкой тебя стегани. Наказывать буду только отпетых воров, особливо Дымкина.
– Не тронь его, Никодимыч. Глубокие у него корешки. Со всяким начальством ходит. Скажет, как в старину, «слово и дело», и звенят железа на неугодных ему людях. Вспомни, как прошлым летом хозяйничали казачки на приисках да рудниках. Чем Дымкин меня на поводу вел? Страхом. К тебе полиция по чьему наущению в сундучки лазила?
– Страсти какие! Дымкин, матушка, в моем понятии – гнида, тобой вскормленная. С начальством в ладу? Понятно и это. Сучковскими деньгами взятки давал. Поглядишь, как теперь станут его привечать, когда не станет ублажать дружков со всякими кокардами.
– Мое дело упредить. Рисковый ты. Неохота мне на тебя в арестантской одежде глядеть.
– Мудрость людская сказывает: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Поживу – погляжу, хворостинкой тебя стегани.
– Позвала тебя…
– Догадался.
– Стало быть, ты Софье отписывал в столицу?
– Я, по ее просьбе. Слово с меня взяла сообщать обо всех беззаконностях возле ее денег.
– А я-то который день голову ломаю.
– Врешь! Сразу догадалась, потому в головушке у тебя царек водится.
– Тогда и на сей вопрос ответь.
– Спрашивай!
– Обо всем Софье писал про мою жизнь?
– Нету! Только о ворах, коим потакала. Чтобы знала наследница, в чьих карманах ее денежки место нашли. А про другое ни-ни. Про твое женское поведение ни одной буковки не вывел. Понимал, кто ты такая. Не гляди, что Лука бобылем состарился. Он на женскую долю со всех сторон нагляделся.
– Значит, не очернил мою вдовью судьбу?
– Не обучен чужую жизнь грязью закидывать. Твоему сыну клятвенное слово дал – оберегать сучковское добро. Вспомяни, как тебе про многое говорил! Ты не мне, а своим шептунам верила. Больно сладко пели про твою вальяжность. Ладно! Разговорился, как подвыпивший псаломщик. Не хотел правду тебе открывать. Сказал, потому за руку со мной поздоровалась.
В хозяйкину спальню вошла Марьяна.
– Чего тебе?
– Софья Тимофеевна приглашает обоих чай откушать.
– Слыхали? Не зовет хозяйка, а приглашает. А слово это означает ее уважение к нам.
