– То-то и оно. Москва – не Волчицын посад возле Тургояк-озера.
– Думала про это. Недавно, как стал вольным, спросила его. Сказал, что от меня никуда не уедет.
– Сказать – не сделать.
– Уверены, что любит вас, Анна Петровна? – спросила Софья.
Кустова ответила не сразу:
– Слушай ответ: любит… Научилась задавать вопросы?
– Если уверены, не мучайтесь сомнениями.
– Что, ежели его в родной город потянет? – спросила старуха. – Ты, Софья, воробьиным скоком про любовь судишь. Чего про нее знаешь?
– Ее не узнают, а чувствуют, бабушка!
– Верю ему, Модестовна. Счастлива с ним. Слову его, как своему, верю. Остался-то около меня по своему решению.
– Смотри, не позабывай, что наш брат тягостно расстается со всем заветным! По себе знаю. Грешна. Не без любви жила. Должна женщина любить. Замуж выдали, не спросив моего согласия. Вот и долюбливала вдовой.
– Ну ладно, будет про мою любовь! Вы-то как живете?
– О себе так скажу – живу! О Боге помню. Лампадки теплю. У Софьи своя жизнь будет. Чую, что наладит ее на свой лад. Летом к тебе наведаюсь. Внучка меня от дела отставила. Приеду поглядеть на твое счастье.
– Обманешь! Вспомни, сколько раз грозилась?
– Раньше заботы спеленывали. Наследство берегла.
– Твоя помощь и советы Сонечке еще пригодятся.
– Пустое! Она норовит все сама. Советника хорошего завела. Мне до него далеко.
– Кого?
– Горбатого Луку.
– Вот те раз! Сообразительная! Ох, молодец, Сонечка! За Лукой будешь, как у Христа за пазухой. У Луки сила. Народ приисковый с ним в ладах. Как же ты додумалась?
– Он меня с детства к себе приворожил. Кроме того, не забывала, как папа к нему относился.
– Только хозяйской властью его не пугай! Он страсть самолюбивый. В Златоуст когда поедешь? У тебя там подружки.
– Была уже.
– На обратном пути тоже туда заеду. Надо Надежду Степановну Вечерек навестить. Обязательно познакомься с ней.
– Познакомилась.
– Смотри, какая! Понравилась тебе?
– Очень.
– Умная, душевная женщина. Муж ей достойный достался. Люблю на их жизнь глядеть. Возле них хороший народ грудится.
– Останешься ночевать? – спросила старуха.
– Нет. Отобедаю у вас, и в путь. Хочу лишний денек в Златоусте побыть да разведать у людей, что на белом свете деется.
В зал покашливая, вошел Лука Пестов. На нем сюртук, брюки навыпуск и лаковые штиблеты. Увидев его, Кустова от удивления всплеснула руками.
– Господи!
Лука, улыбаясь, поклонился Кустовой.
– Да какой ты важный!
– Так надобно, Анна Петровна. В обличии моем перемена наружная заметная. Это верно. Вошел к Софье Тимофеевне в доверие и допущен к большим капиталам.
Кустова рассматривала Пестова.
– Глазам боязно верить. Как на тебе все по-ладному! Будто сюртучную пару все жизнь носил.
– Привыкаю ко всяким новым повадкам. Вот ведь почему зашел, Софья Тимофеевна… Пожаловал к вам Златоустовский уездный исправник. Хочет повидать вас. Что скажете?
– Зовите!
Лука покинул зал без торопливости.
– И чего прилез? – недовольно сказала старуха.
Тучный исправник, в мундире при шашке и серебряном кушаке, звеня шпорами, вошел в зал шумно и решительно. Не ожидав увидеть сразу трех женщин, он недовольно нахмурился и отрывисто поклонился. Исправник привык входить в любой дом желанным гостем, видя на лицах довольные улыбки. Право на это давало ему служебное положение. А здесь из двух хозяек при его появлении ни одна не сделала попытки пойти ему навстречу.
Волосы у исправника стрижены бобриком. На одутловатом лице с мясистым носом белесые глаза, пушистые усы и до синевы выбритый подбородок. Жирная шея не умещается в воротнике мундира, и он расстегнут.
– Кажется, не вовремя?
– Милости просим! Здравствуйте! Софья Сучкова.
– Догадался, Софья Тимофеевна, догадался.
– Прошу садиться.
– Счастлив познакомиться. Дозвольте и мне представиться – уездный исправник Зворыкин Алексей Алексеевич.
– Вы знакомы с Анной Петровной?
– Имею честь.
– Сонечка, мне пора!
– Жду вас к обеду, Анна Петровна.
– Не опоздаю.
– Провожу тебя, Петровна. – Олимпиада Модестовна взяла Кустову под руку.
– Одну минутку, – остановил Кустову исправник. – В ваших краях все спокойно?
– Буран хлопот натворил. Четыре дня буйствовал.
– Он и Златоуст не миновал. Меня интересует другое. Приисковый народ не безобразничает? Зимой у вас в казармах людно. Может, народ недоволен чем?
– С бабами дело имею. Народ он крикливый, но смирный. Недовольства у них у каждой свои. А обо всем лишнем вами обучены помалкивать.
– Ох уж эти приисковые бабы! Знаком с их смирением.
– Конечно, злить их опасно.
– Точно изволили выразиться. Опасно. На мой взгляд, с ними труднее справляться, чем с мужиками. Ведь нагаечку в ход не пустишь. Слабый пол.
– Что вы, господин исправник, еще как нашего брата нагайками хлещут! Особо казачки чубатые.
– Фантазируете, госпожа Кустова!
– Спросите в Златоусте у ротмистра Тиунова. Любитель бабенок похлестать. Понимаю, слушать про такое вам неприятно. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь.
– Может быть, в пятом году были такие единичные случаи. Бить женщин – безобразие! Время было тогда такое.
– И в шестом хлестали, и в нонешнем без этого не обойдется. Примите поклон супруге.
