– Во всем, говорит, по-разумному буду следовать вашим советам. Как расправляться с ворами – сама решу. Дымкин, говорит, бабушку мою, Олимпиаду Модестовну, посмел словом обидеть. Я бы, говорит, вороватость ему простила, но оскорбление бабушки никогда не прощу. Все, чем разжился возле сучковского капитала, все заставлю вернуть. Вот какая она, дочка Сучкова. Кроме того, у нее в руке против Дымкина Осипа козырная карта зажата, и, как полагаю, крупная.
Деревья в Златоусте стояли белыми в игольчатой мишуре инея. Сквозь дымку морозного марева солнечный свет на пушистых ветках высекал то золотые, то синие блестки.
Владимир Воронов подъехал к воротам дома Вечерек на караковом иноходце, запряженном в легкие санки. Оставив лошадь на попечении сторожа, он, сокращая путь к дому, пошел парком, не по аллее, а по тропе, протоптанной в еловой чаще. Высокие лесины, с почти черной хвоей, нижними ветвями зарывались в сугробы, а верхние, слегка раскачиваясь под ветром, как рукава боярских шуб, провисали под тяжестью лежавшей на них снежной опушки.
Со стороны дома в морозном воздухе слышался смех и радостные крики ребенка. Воронов узнал голос маленького Павлика. Выйдя к беседке, Воронов увидел около ледяной горки Надежду Степановну Вечерек, няню и мальчика. Павлик, заметив пришедшего, закричал:
– Мама, дядя Володя, дядя Володя! – Мальчик бежал, утопая в снегу, добежав, схватил Воронова за руку, закричал: – Покатай меня, покатай!
Не желая огорчать ребенка, Воронов взял его на руки, поднялся по ледяным ступенькам на горку. Не спуская мальчика с рук, встал на лубок. Надежда Степановна успела только крикнуть:
– Осторожней!
Благополучно скатившись с горки, Воронов понес мальчика к матери.
– Видели, как мы умеем? Похвалите скорей.
– Молодцы! Но у меня сердце замерло.
– Боялись, что упаду? Никогда. Навык с детских лет. Так отец приучал меня к смелости. Здравствуйте! Теперь, Павлуша, научись сам стоя с катушки скатываться. Главное – не бойся!
– Хорошо, хорошо! – крикнул довольный Павлик и побежал к горке. – Няня, пойдем со мной! Сейчас научу тебя по-дядькиному.
– Как прикажите понимать, дорогой? Бываете в городе и все мимо наших ворот?
– Замотался, Надежда Степановна. Винюсь. Повинную голову меч не сечет.
– Мы все просто не знали, что думать. Пойдемте в дом! Няня! Покатайтесь немножко и домой. Холодно. Надеюсь, вы к нам на весь вечер? Ольга будет довольна.
– Она вернулась? Даже не верится, что застал ее дома.
– Вчера вернулась. Гостила несколько дней у Анны Кустовой. Привезла этюды, а главное – портрет Волчицы. Видимо, Ольга, когда писала ее, была в ударе. Считаю, что портрет удался.
– Мне его покажут?
– Попросим. Знаете нашу Ольгу? Бездна непонятных настроений. Надейтесь на лучшее.
Раздеваясь в прихожей, Воронов и хозяйка услышали голос Ольги Койранской:
– Что так скоро вернулись, Наденька? Замерзла? Я предупреждала.
Надежда Степановна вместо ответа на вопрос сестры, сказала:
– У нас гость, Олюшка.
– Кто?
– Посмотри!
Ольга Койранская, войдя в прихожую довольная, сказала:
– Здравствуйте! Давненько не виделась! Вы мне нужны.
Ольга очень похожа на сестру. У них даже одинаковые прически, но в глазах у Ольги нет сестринской доброты.
– Сейчас угощу вас чаем с коньяком. Надя, конечно, уже доложила, что я была у Кустовой на заимке?
– Конечно, доложила. Знаю даже, что привезли этюды и портрет.
– Так и знала, что не удержится, похвалится, какая у нее трудолюбивая сестрица. Так вот, по вечерам мы с Анной пили чай с топленым молоком и коньяком. Чудо-напиток! Мне так понравился, что приучаю к этому горячительному напитку сестру и Костю. Впрочем, упрямый Костя Вечерек предпочитает коньяк без чая. Пошли в столовую. Буду поражать этюдами.
В столовой подрамники с этюдами стояли возле стен. Написаны на них уголки Тургояк-озера. Заснеженные скалы и сосны. Воронову они понравились.
– Почему молчите, Володя? Жду вашего мнения. Только сущую правду, по-вороновски, не делая скидок, что симпатизируете художнице.
– Больше всего впечатляют вот эти.
– Так и думала. Закаты ваша слабость. Считаю, что говорите искренне?
– Конечно.
– В таком случае, покажу портрет.
Койранская стянула простыню со стоявшего в углу мольберта. Воронов увидел портрет Анны Кустовой. Она стоит, прижавшись головой к шее вороной лошади. Портрет написан крупными сочными мазками.
– Удивительна.
– Что?
– Композиция портрета. Здорово! Такой видел Анну Петровну много раз.
– Сознаюсь, писала Анюту с увлечением. У нее поразительно контрастный характер. И все его контрасты выявляют глаза. Обязательно опять поеду к ней. Если бы вы видели у нее старуху Семеновну!
– Бабушку Хмурую?
– Знаете ее?
– Знаю.
– Согласны со мной, что у нее незабываемое лицо? Меня оно буквально заворожило. Какая умудренность в старческих глазах. Сознание, что жизнь прожила с достоинством. Она – облик уходящей России, а может быть, даже самой Руси. Я довольна, что вам понравились мои работы.
– Олюша, почему на «вы» говоришь с Владимиром Власовичем?
– Заметила и сразу придралась! Просто еще не привыкла говорить ему «ты».
