До сих пор не могу понять, как же это столь беспомощной оказалась моя хваленая прозорливость, когда я сама взяла Лизу за теплую руку и подвела ее к Тимоше? Несколькими годами раньше мы с ним беседовали о всяких житейских проблемах, когда меж ним и Лизой уже протянулась прочная беспощадная ниточка. Тогда еще, кажется, можно было влиять, пресекать, воздействовать, отвести грозу... ах, опять слова, слова, слова... Гроза затаилась и обманула меня. И мы, как это водится, говорили о будущем благополучии, а не о возможных несчастьях. Какието все глупости, несуразности слетали с уст... какието клятвы, которыми они будто бы были связаны. Одним словом, фразы, предназначенные вместо кирпичей в стены будущего дома... Тимоша с присущим ему вдохновением и страстностью говорил о винокуренном заводе на берегу Протвы, что сразу поправит все дела и уже через год "можно будет вздохнуть понастоящему".
- А тебе, Тимоша, не мешает, что Лиза не произносит твердое "л"? почемуто спросила я с глупой улыбкой.
- Притащива водку к вуже, повожива ее на водную гвадь, усевась, замахава весвами и попвыва? - засмеялся он.
Все было вот таким трогательным и райским, я помню. И я сладко спала. Может быть, сказалась усталость предшествующих лет, а может быть, это наше всегдашнее нежелание признавать возможность неминуемой грозы, чтобы всетаки жить, ежели это нам выпало, а не сходить с ума?
- Теперь моя жизнь очень заполнена, - сказал он, - вопервых, я понимаю, что без труда не вытащить... а вовторых, я жду, надеюсь, скучаю, восхищаюсь... Чего же более? - И покраснел, а глаза отливали печалью.
Но при этих словах Варвара размякала, становилась добрее и думала, как все мы, что если мы и были прекрасней, чем наши дети, то они будут счастливее. Солнечная погода всегда чревата грозой, уж этогото забывать не следует. Но они позабыли. Так время от времени ей напоминала о превратностях фигура генерала Опочинина, возникающая вдали под окнами, за стволами дерев, на горизонте, на пустынной деревенской улице, припадающая на липовую ногу, повергающая ее в обмороки, доводящая до тошноты, до пронзительного тоненького крика о помощи... Но это случалось не часто, а так в основном все складывалось прилично. А тут ее еще обволокло спокойствие иного рода.
В том же шестнадцатом, а может, и в восемнадцатом Тимоша однажды укатил на Украину знакомиться с "замечательным человеком" и пробыл там с неделю. Так как Варвара была для него сестрой милосердной и его поверенной, он, воротившись из поездки, сразу же заехал к ней. Был растерян и удручен. Долго молчал и глядел в сторону.
- У них заговор, - сказал хрипло. - Они все военные заговорщики. Смерть и разрушение...
Варвара снова припомнила все слышанные ею случайные летающие слова об этом "замечательном человеке", о полковнике с холодной и неотвратимой немецкой фамилией, вокруг которого теперь раздавалось жужжание Тимошиных единоверцев.
- А ежели разбудят Пугача? - спросила она, посмеиваясь.
- Какой там Пугач! - удивился он. - Они сами, все сами... Боюсь, что застольные беседы кончились... Это военный заговор, и они бессильны остановиться - кони понесли... А я, представьте, думал о винокуренном заводе, думал, как Липеньки перестрою и заставлю мужиков и баб, заставлю спать в чистых постелях, а не на печи. Я и им это говорил так, между прочим, моим заговорщикам, и они жалели меня и почитали это юродством... И такое воодушевление было вокруг, такое вдохновение, что за собственное ничтожество хотелось голову разбить о стену, и дед мой, подумал я, тоже, наверное, зажегся бы там, чтобы вместе, всем вместе взлететь в черное августовское небо... - Губы у него задрожали. - Они обсуждали свои намерения и за это поднимали бокалы, их денщики сбивались с ног, подливая им и поднося и выслушивая упреки в нерасторопности, а я думал: легко же благодетельствовать все отечество, понукая собственного мужика.
Он страдал, а Варвара, вздыхая облегченно, принялась было утешать его, но Тимоша неожиданно рассмеялся и сказал:
- Я говорю Кузьме: "Ну вот, Кузьма, представь себе, жизнь переменится, каждый сам будет по себе - и ты и я, и мы и вы, будет рай на земле..." А он прищурился, лукавец, и спрашивает: "А кто же, батюшка, пахать да служить будет? С кого спрашивать?" Я говорю: "Что значит спрашивать? Вон твой отец с Пугачом ходил, жег и казнил..." - "Да рази это рай - жечь, казнить? говорит. - Рай, когда ангелы поють, батюшка..." Я ничего не понял, но водки ему поднес, и философ этот лукавый удалился с малиновым носом.
Он улыбался. Только губы вздрагивали слегка. Больше всего Варвара боялась, что опочининские страсти и чувство долга толкнут его на сумасбродство, она заглянула ему в глаза - в них царило умиротворение.
- А Пряхин? - спросила Варвара.
- Пряхин? - сказал он небрежно. - Выпил водки, спел про князя Багратиона, сказал: "Господа, не пора ли пожалеть Россию, она от крови и так еще не обсохла". Вытер усы и уехал.
- А ты? - спросила Варвара.
