"Ты что, в самом деле чувствуешь, что ты... тебе кажется, что ты ее... ну, в общем, ты хочешь сказать... Ты даже уверен?.." - говорила я ему, заикаясь. "В самом деле, - ответил он очень просто. - Я эту барышню, как вы ее изволите величать, люблю, и она меня, кажется, тоже. Вас это огорчает?.."
И стрела полетела...
И вот мы пили чай и молчали, и я понимала, что теперь моя дочь думает о своем возлюбленном! Впрочем, я давно это предугадала и втихомолку молилась о том, чтобы только поскорее перегорели в Тимоше излишние опочининские страсти, непригодные в домашнем обиходе.
Мы пили чай на открытой веранде губинского дома. Пламя свечей не шевелилось. Парк утопал во тьме. Молчали птицы. Дуня принесла горячее молоко, и половицы скрипнули под босыми ногами. Не верилось в этом покое, что белый дом с распахнутыми окнами, укрытый вечерними тенями, еще не так давно, какихнибудь десять лет тому назад, трещал и разрушался в диком огне и я, еще не старая, с короной на голове, в каждой руке по пистолету, ринулась с крыльца на примолкшую толпу. Ан да Варвара! Какова была!
И не с той ли поры пришлось заново выращивать в себе снисходительность, милосердие, великодушие? Но и по нынешний день они все же не те, что были когдато. Какието бледные, чахлые, замешенные на подозрении и тревоге... И дом не тот, приземистей и теснее, без запахов детства, без прошлого, годный для Лизы, но для меня чужой. Он променял свой екатерининский размах и мирное самодовольство на печальные воспоминания и неуверенность в завтрашнем дне. И книги уже не те в новых шкафах, полированных и добротных с виду. То были Вольтер и Монтескье, откровения Цезарей, и кровавые прогулки Аннибалов, и державинские высокопарности, от которых захватывало дух: книги, подобранные одна к другой, в коих соперничали величие и строптивость, гордая непреклонность и жажда перемен. А нынче все больше Вертеровы слезы да изыскания господина Карамзина о наших древних жестоких сварах, знакомство с которыми губительно не только для юношеских сердец; да множество всяческих наставлений, как уберечь хозяйство от гибели и за счет чего утяжелить скудеющие кошельки...
Пламя свечей не шевелилось. Парк утопал во тьме. Молчали птицы.
- Наш мивый сосед запаздывает, - сказала Лиза. - Правда, я его не пригвашава, но он сам напросився нынче вечером. Уж не передумав ви?
- Скоро он сделает тебе предложение, - сказала я рассеянно, как могла, - я вижу, все клонится к тому...
Она вздохнула.
- Я родивась в Кавужской губернии, - сказала скорбно, - отца своего не знава...
- Бедная сиротка, - поддержала я.
- ...так и росва среди природы, уповая на ее мивости. Еще в детстве мне встретився моводой чевовек, победивший Бонапарта, порывистый и бвагородный. Я гвянува в его гваза и сразу понява, что он предназначен мне.
- Както уж все очень просто и легко с этим делом, - сказала я будто себе самой, - ни бурь, ни смятения...
- ...но я торопивась, я быва терпевива, - продиктовала она, - наконец время приспево, все образовавось...
- Кто же этот счастливчик? - спросила я, кутаясь в шаль.
- Ах, не спрашивайте, сударыня, - продолжала она, не отводя скорбного взгляда. - Вы еще достаточно моводы и собвазнитевьны, чтобы я могва рисковать знакомить вас с ним. Вы, еще чего доброго, его заманите... Вам не жавко сиротку?..
- А если я его знаю, и он чудовище, и вам грозят всяческие беды?.. Назовите хотя бы имя.
- Его зовут Тимофеем, - сказала Лиза, вперив в меня свои глазки.
- Нет, не знаю, - равнодушно откликнулась я, а сама подумала с удовлетворением, что хоть манера пристально разглядывать собеседника у нее моя... хоть это... хоть что нибудь.
- Ну вот видите, - произнесла она с укоризной, - вы, конечно, и друга его не знаете, которого я жду с ним вместе. Не знаете?.. А это господин Аквичеев, такой симпатичный хохотун и франт, жаждущий всяких общественных и повитических переустройств.
- Что это значит? - спросила я, теряя желание шутить.
- Ну, немножечко пустить затхвую кровь, например. Иви сдевать так, чтобы у вас нечаянно по привычке не возникво жевание какойнибудь вашей девке привязать камень...
- Лиза! - крикнула я.
Дуня по пояс высунулась в окошко. Во тьме всхрапнула лошадь и послышались голоса.
Лиза со звоном опустила ложечку в чашку. - Прости, maman! Прости меня, прости...
Да что уж "прости"? Пересчитывая все давние раны, убеждаешься в ничтожности последней, самой свежей, если, конечно, она не смертельна. При появлении наших гостей Лиза так и оставалась сидеть с навостренным на поединок лицом и не думая сменить маску. Пришлось мне вдвойне засветиться улыбкой, пригласить сесть, кликнуть подать, принести, приказать лакею заменить стул на поместительное кресло для Акличеева, куда он плюхнулся, отдуваясь, предварительно перецеловав нам ручки.
