- Вы правы, - сказал он, утирая пот, - последняя рана ничтожна. Постепенно ведь привыкаешь, и вот уже все кажется пустяком... А мы сейчас совали свои длинные носы в винокуренные дела Тимоши. Ну, я вам доложу... Мне бы не лениться, я бы тотчас поправил свои дела, ейбогу... - Он говорил и похохатывал, будто и впрямь собирался все это совершить, а может, и собирался, кто его знает?
- А отчего же вы такой венивый? - спросила Лиза.
- Отчего? Да оттого, сударыня. Моя божественная природа, вот и все. Ну и, конечно, моя жена... Сама судит, сама распоряжается, сама меня отстраняет...
- Почему же? - удивилась я.
- Да все потому, что лентяй, - захохотал он, довольный. - Сейчас, например, должен, кровь из носу, лететь на Украину... там грандиозная охота на волков... - Он мельком глянул на Тимошу. - А вот не могу оторваться от чая со сливками... И корю себя, и презираю, а прихлебываю...
- Не понимаю, - сказала я, - какие вам еще винокуренные заводы, если вы, как я догадываюсь, намерены все перевернуть, всех уравнять, сменить свой щегольской наряд на грубую блузу мастерового? Не понимаю...
- Зато я понимаю, - хохотнул он. - Это ведь когда еще будетто, если вообще будет... А я тут пока понежусь... а мои две тысячи душ для меня пока покряхтят, покряхтят, - и оборвал смех. - А что это мы с вами о каких мрачных предметах беседуем?
- Действительно, - сказал Тимоша, - вот что значит столичный ленивец и богач... у него замечательный турецкий халат, а уж курительных трубок несметное число! Он читает книжки - все в золотых переплетах...
- Не понимаю, не понимаю, - проговорила я, - к чему это вам и вашим друзьям все эти давно умершие французские фантазии? Зачем они вам?.. - И подумала, что богатые толстяки, хохотуны и жуиры всетаки не могут, не должны мечтать о кровавых переустройствах. Для этого следует быть поджарым, жилистым, подвижным и ожесточенным, с ускользающим взглядом и в черном, по крайней мере, сюртуке, а не в длинном светлокоричневом по последней моде, и не в белом пикейном жилете, и не в панталонах в лиловую пронзительную полоску, и не в этом сером самодовольном боливаре, и не с карманными золотыми часами, усеянными бриллиантами, с кокетливой цепочкой на виду. Как эта пухлая рука в перстнях сожмет рукоять пистолета или шпаги, а вот это улыбающееся холеное доброе лицо с двумя подбородками как сможет убедить иных неискушенных мечтателей в пользе бунта и крови?..
- Какие французские фантазии, милая Варвара Степановна? - захохотал он. - Это же все сказки, все прошло... и потом, почему французские? Мы тут насмотрелись на свое, на родимое, и это нас немножечко возбудило... да теперьто, при нашем возрасте и при семьях, господь с вами... Прелестная охота на волков и та мне в тягость, а уж весь вздор пятилетней давности, онто и подавно... - И покраснел от напряжения, и погрозил мне пальцем. Лучше чаю со сливками. - И заглянул в свою порожнюю чашку...
Я налила ему сама. Тимоша сидел неподвижно, как, бывало, зачарованным мальчиком, расширив глаза и полуоткрыв рот. Лиза исподтишка на него любовалась... И ниточка зазвенела под аккомпанемент подозрительных намеков, под таинственную музыку, которая всегда будет в наших душах, ища выхода.
"Отчего это летом на волков охота", - внезапно подумала я.
- Если выбраться за пределы нашего сливочного карнавала, - строго произнес Акличеев, - многое может показаться удручающим и невыносимым...
- Свивочный от свова "свива"? - спросила Лиза.
- Это как вам угодно, - ответил Акличеев. - Так что уж лучше, может быть, и не выбираться... Здесь у вас хорошо. А у меня, между прочим, почти все болота, но мои мужички страсть как сноровисты, впрочем, и лукавы пальца в рот не клади. - И снова хмыкнул.
Уже было поздно, когда велели запрягать, и акличеевские лошади были возбуждены, предчувствуя дальнюю дорогу. Я представила себе на минуту, как гонится за степными волками этот герой минувшей войны, этот заплывший жирком петербургский франт, отец трех дочерей, и воздушные слухи о возможном заговоре казались мне светской сплетней. Какая наивность!
Когда Тимоша высказал однажды вполне деликатное нетерпение относительно сроков, связанных с Лизой и их общими планами, я не советовала ему торопиться. "Любовь не терпит. Да и вообще, что за искусственные препятствия? Какая холодность..." - "Целуй ей ручки, Тимоша, рассказывай свою жизнь, спрашивай, как здоровье... Да мало ли дел?.. Что же до любви, она порыв, Тимоша, порыв, да и только". - "А потом?" - "Потом одно старание, друг мой, чтобы не опростоволоситься перед любимым человеком". - "Фу, какая скука!.."
Представляю, каково ему было с неотсыревшим порохом в сердце выслушивать мои назидания. Пока безумие, думала я, струящееся от его друзей, может служить соблазном, пусть не торопится. Пусть слегка отсыреет, думала я, Лизе не нужны катастрофы. Довольно с нее губинского пожара. Одно лишь лицезрение этого страшного пламени и мужичков моих с вилами в ручищах, изготовившихся к последнему прыжку...
