- Ах, Сонечка, и не такое видывал, дорогая моя! - крикнул я в нетерпении с седла и хлестнул коня.
Как мы с лошадкой проделали эти семнадцать верст, передать трудно. Но покуда пробивались сквозь метели, два бога - бог страсти и бог сомнения единоборствовали во мне. Хотелось, хотелось ее видеть, будь я неладен, хотелось и пуще того - видеть наполненной мягким светом, теплом, и я даже на то надеялся украдкой. Но едва надежда принимала стройные формы, как перед моим взором возникала губинская дама со своими синими немигающими глазищами - чего от нее ждать?
В первый приезд, рассеянный баловень военной фортуны, дом Волковой я не разглядывал. А теперь увидел - даже поболее моего. Таких у нас в губернии по пальцам сосчитать. Теперь это был ее дом. Портик нависал над восемью колоннами, полукруглые флигеля, расчищенная аллея под липами, несмотря на метель. Лакей в галунах...
Она возникла на антресолях, едва я вошел и скинул шубу. В белом платье подобно ангелу, но плечи кутала в золотистую шаль, и волосы собраны в большой узел на древнегреческий манер. Я ждал торжественного сошествия, медленного, мучительного, унижающего случайного странника, как это и должно было быть, но она всплеснула подетски руками и громко, пронзительно, даже с отчаянием крикнула:
- Нашелся мой генерал! Нашелся! Представляете?
И тут же стремительно сбежала по лестнице и подставила мне высокий лоб, к которому я, зажмурившись, приложился морозными губами. Наступил какойто неведомый, непредполагавшийся праздник. Она ухватила меня под руку и повела по комнатам.
- Как поживаете? - маршируя, пробубнил я.
Она не ответила. Она вообще отвечала на вопросы, когда того хотела, а могла и промолчать.
Тут навстречу нам выползло из комнаты маленькое хрупкое существо, сморщенное, в елизаветинском чепце, с подобострастием в сухоньких губках, и испуганно закивало, затрепетало, даже попыталось поклониться...
- Моя родственница, Аполлинария Тихоновна, - выпалила Варвара. Тетенька, нашелся мой генерал!
Я было остановился, чтобы представиться, но Варвара сказала небрежно:
- Ступайте, ступайте, тетенька. Это не для вас...
И ввела меня в кабинет. Это была большая комната со множеством книг, с креслами и софой, с письменным столом, освещенным четырехсвечным шандалом. На столе белел исписанный лист, и перо с чернобелым оперением лежало на нем, уткнувшись клювом в большую кляксу.
Мы уселись в кресла друг против друга.
Ну, помолчали. И вдруг я понял, почувствовал, догадался, что эта молодая женщина прихотью судьбы, чьейто властью или как там еще предназначена мне.
Она смотрела на меня не мигая, выжидательно.
- Варвара Степановна, - спросил я так, со смешком, как у ребенка, - а зачем вы бубенчики на веточке оставили? - И ждал, как она зардеется, начнет отпираться, отмахиваться от меня.
- А что, - сказала она легко. - Вы что, испугались?
- Сонечка испугалась, - сказал я. - Сани ваши давно укатили, а звонто все продолжается, представляете?
Она хмыкнула и сказала:
- Ну, может, затем, миленький генерал, чтобы вы приехали спросить, а для чего это я бубенцы на веточку повесила...
Ах, подумал я, Варвара, Варвара, юная тиранка, себялюбка губинская. Слава богу, скоро в полк! Так и ополоуметь недолго.
- Ну, все это, положим, злые шутки, - сказал я сурово. - А в чем же истинный смысл, Варвара Степановна? Почему вам надо было эдаким странным способом возобновлять наше прерванное знакомство?
- Истинный смысл? - удивилась она. - Уж будто вы не догадываетесь, любезный мой сосед. - И немного побледнела. - Я полагала, что с вамито можно без излишних ухищрений, откровенно все сказать вам, и вы все поймете и рассудите здраво не в пример иным любезным соотечественникам... - Она куталась в золотистую шаль плотнее и плотнее, уже только глаза и губы маячили передо мною, все же остальное было скрыто, словно под золотой чешуей. - Да хотела, миленький генерал, чтобы вы приехали ко мне по метели. Когда другие не решаются, пусть, подумала, храбрый генерал приедет. Ему же это ничего не стоит.
...Сбылись пророчества моей души, когда, с тобой беседуя в тиши заснеженной глуши, мы были рядом. Твой голос мне казался сладким ядом. И думал я: жизнь коротка - спеши... Тут вся моя долгая сорокапятилетняя жизнь пронеслась передо мною. Я понял, что судьба выкинула счастливую карту. Книги посверкивали корешками. Свечи стремительно таяли.
