А не был ли я сам смешон в те давние годы, и, хотя сомнения уже начинали меня беспокоить, солдатский барабан гремел в душе моей не переставая, однозначно, упрямо, кощунственно... Так я просидел с добрых полчаса. Пламя свечей сияло, вновь устремленное вверх. Варвара не появлялась. Я даже подумал, что она, переборов себя, явится наконец, приложив загадочно палец к тонким улыбающимся губам, явится, и все сладится... Прошло еще с полчаса, а может, и больше. Я сам кинулся по комнатам. Дом будто вымер. Свет был тусклый.
- Варвара Степановна! - позвал я, но никто не откликнулся, никто не пошевелился. - Есть ктонибудь?! - крикнул я, и тотчас давешняя старушка, Аполлинария Тихоновна, возникла передо мной. Я справился о Варваре.
- Извините, генерал, - прошептала она, прикрываясь ладошкой, - где ж мне знать? Elle se trouve lб oъ elle trouve bon d'кtre. А вы что, все ходите и ищете? Vraiment?.. - улыбнулась как дитя. - Может, она в спальне, закрымшись, плачет, et qui sait, peut-кtre est- elle partie б Saint-Petersbourg?1
- To есть как в Петербург? - спросил я, раздражаясь.
- Не знаю, - прошелестела старушка. - Извините, генерал, vous marier avec elle2 приехали?..
- Да на ком женитьсято, сударыня? Нет же никого, - сказал я...
...Воспоминания, воспоминания. Тому уже лет восемь...
...Навеки Багратион со мной прощался: безногие генералы в седых буклях обременяют поле боя. И лицемерие его было излишним, не правда ли? Мы бы вместе увиливали от Бонапарта, поругивая то скучного Барклая, то лукавого Кутузова; то высший свет, то низших исполнителей; то возвышенные обещания, то низменные вожделения... А нынче этим заняты они. И без меня бивачные огни сверкают в августовском мраке, и каждый хочет драки: крестьяне, девки и рубаки. Но так, чтоб Бонапарта одолеть, а вот самим чтоб уцелеть!
Свидетелем быть желаю! Благословляю счастливую случайность с завистливой дрожью обыкновенного ничтожества: мол, вы увидите, а ято что же? И вот в разгар моих мук, сомнений и самоукоров два моих лазутчика откудато изпод Вязьмы привозят мне в телеге схваченного ими полкового интенданта господина Пасторэ!
- Ступайте, - говорю я им, - с вами утром разберемся, - а интенданту предлагаю кресло. Старый человек плачет, оказавшись в безопасности. Я велю накормить его. Он ест и плачет. Мы оба старые. Он пониже меня ростом, и, в отличие от моей круглой рожи, его лицо имеет правильные формы, нос, пожалуй, несколько великоват. Француз, да и только. Полковой интендант - шутка ли? Как же его угораздило?
- О, военные фантазии. - Он утирает глаза не слишком свежим платочком. - Они сунули мне в рот тряпку, и я понял, что пока буду жить. Я молчал. Умирать не хочется! - Он внезапно улыбается, и я понимаю, как он рад, что наконец может объясниться на родном языке. В комнате пахнет гарью, овчиной и еще какойто дрянью, рожденной военным единоборством. - Вы очень добры, благодарю вас... О, какие чудеса! Прожить пятьдесят с лишним лет, оказаться в роли полкового интенданта, разговаривать с самим императором, пересечь Россию и с тряпкой во рту очутиться у вас в гостях!
- Я отправлю вас завтра утром к вашим, - говорю я (он делает большие глаза), - если увидите императора Бонапарта, расскажите ему о ваших приключениях и порекомендуйте заехать ко мне. Здесь он сможет отдохнуть не хуже, чем в походной палатке... (Он посмеивается. Мне нравятся его умные глаза.) Кстати, вы получите крест из его рук...
- Вы шутите, - говорит он, - крест - это не тот предмет, который способен теперь занимать мое воображение. - И снова смеется. - Крест... Простите, сударь, я вспомнил эпизод, которому был очевидцем, это действительно смешно и трогательно до слез. - Вдруг он спрашивает растерянно и тихо: - Вы намерены отправить меня к нашим?.. Я не ослышался?
- О, конечно! - говорю я. - Конечно... А что же с крестом?
Он снова плачет.
Лакеи, подобно серым ночным летучим мышам, бесшумно порхают по комнате, чтобы разглядеть живого француза.
Когда я провожал Тимошу, я сказал ему, как и полагалось деду, прижимаясь к его гладкой легкомысленной щечке: "Не придавай значения, Титус, мелким обидам и пакостям окружающих. Этого в твоей жизни будет много... Не прощай оскорблений. Оскорблений не прощай, Титус. Слов не трать - берись за рукоять. Обиды наносят от слабости, от ничтожества, Титус; оскорбления - от злого умысла. Обиды наносят, чтобы хоть на вершок возвыситься самим; а оскорбляют, чтобы унизить тебя. Не позволяй, Титус, себя унижать..."
Мой гость сидит тихо, съежившись. Быть может, он болен. Быть может, у него геморрой или еще какаянибудь там чертовщина. Легко ли в нашем возрасте вести походную жизнь?
- Я видел, как горел Смоленск, - говорит он. - Мне непонятно ваше великодушие. Вы действительно намереваетесь отправить меня?..
- Это не великодушие, - смеюсь я дружески, - простой расчет. Не больны ли вы? Не надобно ли вам чего? Я, например, страдаю геморроем, и потому мы с вами не встретились там. - И я киваю на окна. Он смотрит на мою деревяшку. Нет, нет, - смеюсь я, - главная помеха - геморрой.
