Пожар продолжался с еще большим рвением. Было светло, как днем. Мне стало попадаться множество французских солдат и какихто грязных бродяг, которые несли награбленное. Создавалось впечатление, что Москва предназначена под грабежи. Занятые своими делами, они не обращали на меня никакого внимания. Я видела, как из горящей лавки выносили целые штуки сукна и шелка, как из другой вытащили громадные бутыли с вином и тут же принялись с жадностью поглощать содержимое. Французы и бродяги трудились совместно, и это было самым страшным.
Чего только не натерпелась я в своем путешествии по горящей Москве. За мною погнался пьяный мужик и пытался, страшно ругаясь, вырвать из моих рук узел с нашими вещами. Вот где я вспомнила офицера, предлагавшего быть моим провожатым. Мужик почти преуспел в своей подлости, как я ни кричала и ни отбивалась, но, на мое счастье, откудато вырвалась свора грязных собак и набросилась на разбойника, что позволило мне спастись. Множество бездомных псов рыскали по Москве в те дни, и, видимо, это была одна из тех стай, но ее ярость, к счастью, оборотилась не на меня.
Уже видно было начало Басманной, но мои мытарства продолжались. Какието два наголо бритых разбойника возникли передо мной, а о том, что это были они, можно было судить по хладнокровию, с каким они меня остановили. Я поняла, что сопротивление бесполезно, что жизнь дороже всех благ мира, а тем более этой шубки и этого ничтожного узелка, и я протянула им эти предметы, а сама приготовилась бежать, если их притязания пойдут дальше. Но и на сей раз провидение оказалось ко мне милостивым, и, словно видение из какойто невероятной восточной сказки, возник меж нами прекрасный французский офицер, одного бравого вида которого было достаточно, чтобы грабители исчезли. Он так любезно предложил проводить меня, а я так была измучена, что не только не отказала ему, а, напротив, разлилась в благодарности. Он шел рядом со мной, неся в руках злополучную шубку и узелок. Наконец мы вступили на Басманную, и я с радостью убедилась, что пожар ее не коснулся и наше новое жилье пребывает в прежнем своем благополучии.
- Давно ли вы здесь живете? - спросил он. - Приятно встретить соотечественницу в этом аду.
- Да, я живу здесь шесть лет, - ответила я, - и привыкла к этой стране, и мне горько сознавать, что мои соотечественники - причина этого кошмара.
- О нет, мадам, - сказал он, - Москву подожгли не мы.
Мы достигли голицынского дворца, и я собралась было распрощаться с ним и поблагодарить его.
- Одну минутку, мадам, - сказал мой спаситель и направился прочь, одну минутку...
- Куда же вы?! - крикнула я, но он уже исчез с узелком и шубкой.
Я проплакала довольно долго, прислонившись к холодным стенам дворца. Я молила Бога, чтобы хоть письмо, сохранившееся у меня, не было вестником несчастья. Затем осушила слезы и сказала себе: "Успокойся, Луиза, дорогая, это просто спектакль, и у тебя в нем роль, все кончится хорошо, главное - не забывать текст, играть натурально, но умирать не всерьез".
Мои друзья встретили меня криками радости. Пока я отсутствовала, они очень переживали, что поддались моим уговорам и отпустили меня одну. Мне же казалось, что я побывала в какомто ином, незнакомом мире, где царили жестокость и холод, где жили ужасные подобия людей, лишенные добросердечия, свободные от морали и совершенно слепые. И вот теперь из этого ада, оглушившего меня, я попала на чудесный остров, поросший густой зеленью, переполненный поющими птицами, дарующий благодатное тепло и добрые надежды. Надо было видеть обращенные на меня черные глаза Тимоти, сверкающие радостью, еще не успевшее освободиться от недавних тревог лицо господина Мендера и сдержанную улыбку моего ночного искусителя... Ах, я давно простила его! Мне хотелось, чтобы он восхищался моим поступком. Зла я не помнила нельзя позволять своим страстям оборачиваться неприязнью в такие дни. Как приятно было снова стоять на твердой земле, дыша ароматом сказочных полночных цветов!
- Не показалась ли я вам явившейся из преисподней? - спросила я, приведя себя в порядок.
- Бог ты мой, - сказал поручик Пряхин, - даже вышедшая из пепла, вы были бы прекрасны!
- Трудные обстоятельства, - многозначительно заметил господин Мендер, возвышают людей. Изпод пепла, которым вы были покрыты, пробивалось сияние.
Я рассмеялась, с горечью вспомнив свое путешествие, ибо картины, виденные мной, не совсем соответствовали возвышенным представлениям ученого австрийца.
Покуда мы беседовали, наслаждаясь радостью свидания, Тимоша, приблизив к себе свечу, читал полученное письмо. Вдруг он опустил голову и разрыдался. Мы кинулись к нему. Это было письмо из деревни, написанное горничной, и когда мы с ним ознакомились, райский сад померк и мерзкий запах гари пересилил благоухание цветов.
Их благородию
Тимофею Михайловичу Игнатьеву
на Поварской в доме генерала Опочинина.
Любезный сударь Тимоша, гореmo какое у нас в Липеньках, потому что дяденьку вашего третьего дни французы убили насмерть.
