Гуляла я по парку возле беседки с красным зонтиком Софьи Алексанны, матушки вашей. Вдруг услыхала- по дороге кони скачут прямо к нам в ворота. Офицер ихний и два драгуна. Подъехали ко мне. Я перепужалась, вся обмерла, думаю - застрелят. Офицер говорит мне поихнему, мол, кто я такая буду? Я ему тоже поихнему, спасибо покойнице Софье Алексанне, мол, кто я есть, до них не касается, а чего им надо? Он тут рассердился на мой ответ, коня на меня наводит и говорит своим драгунам, мол, видали такую дуру, она, мол, никак в толк не возьмет, что война, и отвечать, мол, надо все как есть. А я в коня зонтиком уперлась и не подпускаю, а драгуны смеются. А тут вдруг вижу, по аллее сам барин торопятся с палкой и в простой своей, как всегда, поддевке, а за ними - наш Кузьма. А офицер увидел барина и говорит драгунам, мол, интересно, как эта хромая обезьяна будет отвечать. А барин услыхали и говорят: это я, мол, хромая обезьяна! И тут они навалились все, задрожали, достали изпод полы пистолет и стрельнули в офицера. И этот хам французский с конято и повалился. Я сильно так закричала, а драгун саблей дяденьку ударили, опосля офицера снова к седлу привязали и поскакали. Я Кузьме закричала, мол, что ж ты, Кузьма, али ты не солдат? Беги за ружьем! Да наполеонов уж и след простыл. Мы к барину кинулися, а они уже холодные. Они, Тимоша, как чуяли, вольную мне дали, и теперя я с ей, с вольной этой, как с пустой торбой. Куда я с ей? Барин покойный, дяденька ваш, царствие ему небесное, меня любили, и отмечали, и баловали, а нонче кому я нужна с волей своей постылой? Барина мы похоронили, барыня губинская госпожа Волкова Варвара Степанна приезжали, у нас цельный день были опосля похорон, все барина толстую тетрадь читали и плакали очень сильно, а опосля уехали и мне говорят, мол, я, Ариша, тетрадку эту с собой увезу, для Тимоши сберегу, там, мол, все про меня написано. Так что, Тимофей Михайлыч, осиротели мы теперича, и только тебе дай бог целым остаться. А я буду ждать тебя, сокол наш ясный, буду за гнездом твоим глядеть, а встретишь тех драгунов или других каких, про бедного свово дяденьку вспомни.
Целую тебя в обе щечки и остаюся верная слуга вашего благородия
Арина Баташова.
Тимоша плакал, господин Мендер, бледный как смерть, молча и неподвижно, закрыв глаза, сидел в белом садовом кресле.
Сад благоухал еще попрежнему, однако запах гари становился все ощутимее. Слуги причитали на своей половине, поручик Пряхин направился к ним, и я решила, что он пошел их утихомиривать, однако он вернулся, пробыв там довольно долго, и я ахнула, увидев его: передо мной стоял почти незнакомый мужик с маленьким узелком в одной руке и с палкой в другой.
- Я ухожу, - сказал он с раздражением, - это невыносимо! Москва сгорела - и я осиротел! Я лишился матери... Мне опостылел этот сад... Тень генерала Опочинина стоит передо мной... Я постараюсь выбраться из Москвы... Французы, - сказал он, обращаясь ко мне, - попили нашей крови, а немцы с ними заодно, - сказал он, оборотившись к господину Мендеру, - теперь не пропущу ни одного драгуна, бог ты мой, каждый драгун - убийца! - Он произносил свою речь на одной ноте, будто сам не был драгуном, и при этом казался очень красивым, и мне захотелось обнять его на прощание, как обнимают героев. - Ваш император, - продолжал он, глядя на меня в упор, безумец, паршивый корсиканец, а ваш дядя, - оборотился он к Тимоше, оказался жалким уездным слюнтяем и подпевалой узурпатора... когда отечество, истекающее кровью... обед с шампанским... бог ты мой, разговоры с драгуном!.. - Слезы текли по его лицу, он задыхался.
- Опомнитесь, сударь, - спокойно сказал Тимоша, - но я этого не забуду, да и вы поймите, что за вами долг!
Я сделала шаг к поручику, чтобы прервать его оскорбительную, неподвластную уже ему речь, но он резко повернулся и выбежал из оранжереи. Все молчали.
Утром явилась испуганная госпожа Вурс и сообщила нам, что пожар добрался и до Басманной. Правда, горят какието деревянные сараи в самом начале улицы, но осенний ветер раскидывает тучи искр во все стороны, и нужно ожидать худшего. Мы торопливо позавтракали у них во флигеле, тревожное молчание сопровождало нашу трапезу. Я заметила, что чем отчаяннее положение, в которое я попадаю, тем больше сил и решимости обнаруживается во мне. Вот тут я и поняла, что нужно действовать, а не сидеть сложа руки. Я горько пожалела, что не раздобыла в тот день экипаж и не смогла перевезти сюда необходимые вещи, и, наконец, я, видимо, была излишне щепетильной, не решившись приказать слугам сопровождать меня: мы могли бы многое унести из дому и теперь не были бы на краю пропасти, ибо запасы съестного подходили к концу, а там ими пользовались вражеские офицеры, да и уцелел ли наш дом, трудно было представить... Я сказала Мендеру, что снова отправлюсь туда, подыму всех слуг, что наше легкомыслие может обойтись нам дорого.
- Я с вами! - сказал Тимоша, подымаясь от стола. - Я здоров. Вас нельзя отпускать одну...
