— Нет, товарищи, — двинул стулом Прихожин, поднимаясь. — Демократию я уважаю вместе с вами, но дело так не пойдет! Какие еще вам разнарядки, когда было решение исполкома кому и что давать?
— Пора, Алексей Константиныч. Боюсь, не опоздать бы, — сказал Береснев. — А о комбайнах люди верно говорят. Решение решением, а оформить надо было как следует.
Прихожин выставил левую руку. Надевая на нее перчатку, сказал вполголоса Иванченко:
— Напиши докладную о неликвидах — на исполкоме рассмотрим.
Береснев и Прихожин уехали. Кабинет опустел, люди разбрелись. Ушел и Шустров, недолго послушав разговор управляющего с районным руководством.
То раздражали его, то вызывали в нем недоумение и эти диспетчерские часы и общая обстановка в конторе. Приезжали налетом и ругались председатели колхозов — «не могу, не спрашивайте, нет деталей!» — отмахивался Лаврецкий; висела Нюра на телефоне, по зернышкам клевала сведения о ремонте — и Иванченко хватался за лысину: «Так мало? Не ошиблась ли Нюра?» Ни порядка, ни ясности. Провинция, всё-таки провинция! Остро вспоминались ему в такие минуты и собственный кабинет в комсомольском райкоме (зеркальное окно на проспект, тяжелые шторы, приученно тихие шаги по ковру Веруши, секретарши) и деловая обстановка приемов, разъездов, заседаний, строго ограниченных регламентом. Нравилась ли ему эта устойчивая, скрепленная распорядком жизнь? Да, нравилась, отвечала его склонностям и призванию, что́ бы там ни говорил Гоша…
А здесь всё не то, не так, и больше всего эти диспетчерские планерки. Но странное дело, удивлялся Арсений: проходило несколько дней, и недостающие детали вставали на свое место в машинах, и Нюрины зернышки складывались в приличные проценты, и звонили Лаврецкому председатели: «Всё в порядке, спасибо!»
Присматриваясь к людям «Сельхозтехники», Шустров не мог первое время понять, кто или что было здесь главной движущей силой. Иванченко был весь на виду, без загадок; Климушкин представлялся знающим, но себе на уме, Земчин — недалеким («напрасно тогда спасовал перед ним!»); другие управленцы — не лучше. Оставался Лесоханов. В этом было что-то необычное, подкупающее.
Лесоханов не шумел на планерках, молча щипал ногти, а если что требовалось от него, говорил неопределенно: «Там посмотрим. Что-нибудь попробуем», — и делал. Шустров замечал также, что и ремонтники, и трактористы понимают главного с полуслова, не медлят с выполнением его распоряжений. Но стоило ему увидеть, как Андрей Михалыч шлепает в своей замусоленной кепчонке по лужам, сопровождаемый Гайкой и Шайбой, или запросто подтягивает штаны в конторе, и уже почти невозможно было представить его без улыбки в роли снегиревского вожака.
На одном из диспетчерских совещаний Арсений доложил по просьбе Лесоханова о состоянии механизации на фермах. Говорил он выразительно, твердо, хотя и не без внутреннего напряжения. Каждое движение его сильных рук было точно выверено и как бы подкрепляло значимость слов: взмах — мысль отчеканена, еще взмах — еще мысль. В кругу людей, давно друг к другу приглядевшихся и знавших, казалось, всё, на что они способны, он был как ядреная опытная «вятка» в кучке рядового сорта ржи, и слушали его внимательно. А Лесоханов тихонько поддакивал: «Так, верно», — и поглядывал на других: неплох помощник?
В тот же день зашел разговор и о выездной бригаде монтажников, в которую нужно было подобрать трех рабочих-универсалов. Старшим в бригаде Андрей Михалыч предложил слесаря Агеева, учившегося заочно в институте механизации сельского хозяйства. Сам Шустров назвал пожилого водителя дядю Костю; эти люди, к которым он успел присмотреться, казались ему дельными. Но когда Иванченко предложил третьим Петра Жигая, Арсений поморщился. После кражи на складе Петра вызывали в Березовскую прокуратуру, допросили. Слесарь присмирел, работал за двоих. «Надолго ли?» — думал с сомнением Арсений, а вслух сказал не то обидчиво, не то в шутку:
— Сплавить штрафника хотите?
Они сидели в кабинете Лесоханова. В ответ на слова Шустрова Андрей Михалыч подошел к стене, на которой висела свежая синька.
— Вы это видели? — ткнул в нее пальцем. — Разбрасыватель удобрений. Конструкция Петра Жигая. И это еще далеко не всё.
— Вижу, Андрей Михалыч… Но, откровенно говоря, всё это как-то не вяжется…
— Мало ли что в жизни не вяжется, — ответил Лесоханов. — На то она и жизнь.
Шустров промолчал. Считая дело решенным, Иванченко попросил его получше присматривать за слесарем.
— Это само собой, — сказал Арсений.
Возвращаясь вечером из столовой, он издали увидел на крыльце Нюру. Она закрывала дверь конторы. Шустров еще минуты две подходил не спеша, а она всё возилась с замком. Но только он подошел — замок щелкнул. Нюра спустилась вниз и стала, несмело взглянув на Арсения.
— Какой хороший вечер, — сказала она, а сама зябко придерживала отвороты пальто.
Шустров не находил, что вечер был хорошим. В мглистом небе бесприютно блуждала луна, понизу вихрилась пыль. Но всё равно — хороший так хороший. Делать у себя в комнате было нечего, и он пошел рядом с Нюрой, а в аллее взял ее под руку.
