— Так. — Шустров внимательно оглядывал Петра: «Припухший какой-то, и глаза бегают…» Как понять такого? Можно ли ручаться, что он не приложил руку к складскому имуществу? Но пусть этим интересуется следствие. У него, Шустрова, свои обязанности. Он, конечно, понимает, что рационализация и изобретательство — вещи важные, однако в настоящую минуту Петро прежде всего монтажник и, следовательно, занимается не своим делом. Мысль была ясна, как дважды два, и Шустров спокойно, убежденный в своей правоте, растолковывал ее Петру.
От подглазий к широким скулам Петра расплывались малиновые пятна. Мигая потускневшими глазами, он говорил глухо:
— Это что же, по-вашему, чужое?
— И это нужно, не спорю. Но разбрасыватель до весны потерпит, а передвижка ждать не будет.
Петро сопел и, сунув в карман эскиз, уходил к передвижке. В такие минуты ему думалось, что лучше уж выслушивать попреки Евдокии, бражничать и рисковать работой, чем быть под началом человека, перед которым и без вины чувствуешь себя виноватым.
Догадываясь об этой неприязни слесаря, Шустров относил ее за счет своей взыскательности, но не жалел о ней. Раньше он много раз читал, слышал и сам говорил, что нужно уметь найти «ключик» к каждому человеку. По этой формуле, казавшейся неоспоримой и универсальной, получалось, что Земчин, например, нуждался в участии, дядя Костя — в добром товариществе; для Миронова годилась ответная шутка, для Петра — строгость. Но в приложении к жизни формула корежилась, ключики не лезли в замочные скважины. Каждый раз, направляясь в мастерские, Арсений говорил себе, что вот сейчас обязательно подсядет хотя бы к Миронову, приятельски поговорит с ним, и каждый раз, завидев слесаря, брезгливо настораживался и охладевал. «Ключики, сердца… Всё это — книжные выдумки», — утешал он себя.
Утешение не успокаивало, но и не уменьшало желания яснее определить свои отношения с механизаторами. Он заметил, что порознь они не казались ему теперь, как в первые дни, скроенными по одной мерке. Но как только люди собирались в мастерских вместе — странная метаморфоза происходила в поле его зрения. Он видел продубленные маслом полушубки, ватники с глянцевитыми, как кожа, бортами, чувствовал как бы дыхание одного организма, единой и неподатливой массы. И эта масса непонятно раздражала его — дерзостью реплик, концентрированным запахом пота и масла, даже грубоватым проявлением участия и дружбы. Совсем не такими виделись ему рабочие ребята там, в городе, когда по своим райкомовским обязанностям бывал он на каком-нибудь заводе. Что это — разные люди? Не может быть. Разные обстоятельства, разная обстановка? Возможно, так. Об этом следует подумать.
Зимним вечером как-то он отправился в поселковый клуб на занятие политкружка, которым, как и обещал Земчину, руководил с охоткой. Ему нравилось, что на занятия приходили почти все ремонтники, числившиеся в кружке. Так было и на этот раз.
Сидя во главе стола, в комнатке за сценой, Арсений улыбчиво смотрел на входивших слесарей и водителей, шутил и отвечал на шутки. Умытые, одетые по-домашнему, по-разному, в нерабочей обстановке, они и виделись ему разными, не лишенными интереса. Сейчас все они были для него кружковцами, учениками, и думать о них хотелось по-хорошему. «Весь механизаторский костяк здесь, — думал он удовлетворенно. — Вот на него и держи равнение».
Шустров говорил и о больших событиях в стране и о будничной снегиревской жизни. Как бы со стороны прислушиваясь к собственному голосу, он соразмерял его с настроением кружковцев — изменял, где надо, тембр, усиливал жестом, и случилось то именно, чего он обычно ожидал и более всего хотел: слушали его внимательно. Потом он дал волю людям высказаться и пошутить. Он не обиделся даже, заметив, что кузнец Малютка-Тефтелев клюет носом, а Миронов заговорщически нашептывает дяде Косте: «Гусарика пустить ему!» И пустили. И эта забавная сценка не помешала Шустрову: придет время, он снова овладеет их вниманием.
Здесь он был хозяином положения. И не новая мысль явилась ему: слово — вот его истинное призвание, в котором он может наиболее полно проявить свою индивидуальность, влиять на людей. Но он приглушал эту мысль. Она будоражила и уводила куда-то в нереальное, в сторону, как тропа, убегающая в заросли с большака.
К концу занятия сквозь тонкие переборки долетели из клубного зала звуки радиолы, шарканье ног. Держась внешне обычно, Арсений внутренне был приятно возбужден. Кружковцы разошлись кто куда, а ему захотелось побыть немного в зале. Через узкую дверь он поднялся на сцену и, чтобы не быть на виду, встал за кулисой.
