Луиза помедлила, улыбнулась и, круто качнув высокими бедрами, пошла к буфету. «Чего ее вдруг принесло?» — с непонятным раздражением подумал Арсений.
Стараясь развлечь Марию, он незаметно показывал ей знакомых, говорил о них, о работе, но в общем-то беседа не клеилась. Мария никак не могла согреться. Уголки ее губ, опущенные, вздрагивали, и щеки, должно быть от избытка пудры, поблекли.
А в «пенале», когда они вернулись, тощий старик всё позвякивал ложечкой в стакане, поджидая собеседников. И поздним вечером, ни продрогшие, ни согревшиеся, они расставались с чувством незавершенной близости.
— Не скучай, Арсик, держись, — говорила она, всматриваясь в круглые, светлые отблески в его глазах.
— Еще немного… Всё будет, — отвечал он.
Зашуршали, сдвигаясь, двери, свистнула электричка, и как будто не было Марии. Посмотрев недолго вслед уходившему составу, Шустров побрел назад — к холостяцкой койке у окна.
Это случалось не часто, когда он не мог сразу заснуть, и курил до полуночи — в отместку недогадливому чаевнику. Метельные сумерки виделись ему ночью и Мария, быстро удаляющаяся в снежной заверти. Увязая в глубоких сугробах, он тщетно догоняет ее, и вот уже не Мария, а другая женщина — высокая, в кружевной наколке, оборачивается к нему и манит, и он входит в зыбкий туман, где никого нет, и неясно, что там, впереди?.. Но к утру видение выветрилось. Он проснулся, и всё пошло своим чередом: короткая зарядка, завтрак, просмотр бумаг, мастерские.
Здесь, под навесом, заканчивалось оборудование передвижки для монтажной бригады. В обшитом и утепленном кузове старой трехтонки плотники сбивали верстак, топчан. Железная печурка протапливалась в углу. Слесарь Вадим Агеев — долговязый парень в ватнике, застегнутом на все пуговицы и плотно перетянутом ремнем, добывал с помощью Лаврецкого снаряжение, сам грузил в фургон трубы, баллоны. Он был серьезен и интеллигентен не только по речи и привычке держаться: выкроив свободную минуту, он здесь же, у печурки, обмозговывал курсовую задачу по высшей математике.
— Сессия у нас скоро, Арсений Родионыч, — говорил он Шустрову, когда тот забирался в машину.
— Знакомо, знакомо, — отвечал Шустров. «Так вот они как учатся, заочники», — и ему невольно вспоминалось, с каким пренебреженьем относился он в институтские годы к студентам этой категории. Он хотел спросить Агеева, не надо ли в чем помочь, но воздержался, следуя привычке не спешить, когда в этом нет особой необходимости.
Убрав капот, ремонтники собирали на месте мотор передвижки, и с ними дядя Костя, шофёр с небритыми, поблескивающими сединой щеками. Годы покоробили старого водителя и тракториста, помнившего времена «фордзонов», — прошлись резцом по лицу, но молодость не сдавалась в сухопаром, вертком теле.
— А ну, мальчики, быстрей, быстрей! — кричал он с напускной строгостью на слесарей. — Бери этот конец, пропускай сюда! — И сам услужливо подавал одному провод, другому гаечный ключ.
«Мальчики» посмеивались. Острым тенорком выделялся среди них Миронов. Отношения с ним складывались у Шустрова неровно, и может быть, виной тому были незатейливые шутки слесаря.
— Товарищ инженер! — поднимал он над мотором лукаво-озабоченное лицо. — Гляньте-ка, не подключить ли сюда батарею — кабину обогревать. Как считаете?
Шустров подходил к машине, пристально всматривался в прищуренные глаза Миронова, мельком — внутрь мотора. Здесь-то, может быть, и уместно было признаться, что из всех автомашин ему более всего знакомо такси, а еще точнее — оконце таксометра. Но ведь и откровенностью надо распоряжаться умело, не унижая себя перед лицом возможной каверзы. Он отшучивался насколько мог или говорил неопределенно:
— Сейчас поздно об этом думать… — И, уже сердясь на себя и на Миронова, строго спрашивал дядю Костю: — Где у нас Петро пропадает? Почему не вижу его?
— А где ему быть, Арсений Родионыч? Должно, с агрегатом своим канителится.
Шустров шел в другой конец двора, и то ли чудилось ему, то ли вправду приглушенный тенорок догонял его:
— Привет, Шишкин!
Петра он, действительно, находил у ДТ с разбрасывателем удобрений или у кузнецов, которые изготовляли по его эскизам детали нового агрегата.
В кузнице пахло гарью, блики огня прыгали по закопченным стенам. У окна над столиком сутулился Петро. Рядом тяжело нависал молодой кузнец Тефтелев, прозванный за необыкновенный рост и могучие плечи Малюткой. Узловато связанными в суставах пальцами он играючи держал изогнутый, как картон, лист восьмимиллиметровой стали, говорил зевая, с растяжечкой:
— Че-эм, ска-ажи, лопата плоха?
— Не тот угол сгиба, понимаешь? — терпеливо растолковывал Петро. — В эскизе пятнадцать градусов, а у тебя все двадцать. Перестарался, Боря!
— Зато, смотри, краси-иво как, — тянул добродушно Тефтелев и улыбался кому-то, входившему в кузницу.
Петро поднимал голову и, завидев Шустрова, сейчас же втягивал ее в плечи.
Неторопливо — руки за спиной, в уголках губ твердая складка — Арсений подходил к столу, вертел в руках эскиз:
— Сам чертил?
— Андрей Михалыч помогал.
