По собственному опыту он знал, как нелегко человеку осваиваться в новой обстановке, вдали от семьи. Вот так же мотался и он первые месяцы по углам — без жены, без Леньки, сына, которому тогда и года не было. Хотя на скуку времени не оставалось (он в первый же день надел рабочую спецовку и, повернув по заводской привычке кепку, полез на комбайн), неудобства каждый день напоминали о себе. Как же не понять человека, не помочь ему! Словом, вопрос был решен, а тишайшей супруге, Серафиме Ильиничне, для которой муж был высшим авторитетом, оставалось только согласиться да прибрать комнату.
— Вот, пожалуйста, Арсений Родионыч. До весны-то как-нибудь, — говорил он, вводя Шустрова в тещин заповедничек.
Арсений поправил великодушно:
— Не как-нибудь, а хорошо, Андрей Михалыч. Очень хорошо!
Комнатка, действительно, выглядела прилично. Смущал немного запах пеленок и пищи, проникавший из кухни и приправленный в самой комнате сладковатым настоем тлена, — должно быть, пахла лаванда, сухим пучком торчавшая на комоде. Но в общем, если поплотнее прикрыть дверь и почаще открывать форточку, было терпимо. «А всё-таки чудак, простая душа, — не удержался от мысленного замечания Шустров. — Сам живет в тесноте, а приглашает… Видно, правду говорят: всяк кулик свое болото хвалит». Он разложил на столе необходимые вещи и, стараясь не стеснять хозяев, стал обживаться…
Андрей Михалыч приходил домой не очень поздно. Повесив в чуланчик ватник и кепку, он с удовольствием плескался и фыркал под умывальником. У плиты хлопотала Серафима Ильинична; из комнаты с пронзительным «би-би» выкатывал грузовик Ленька.
— Чем угощаешь, Фима? — спрашивал Андрей Михалыч, вытираясь чистым и мягким от глажения полотенцем.
— Суп мясной, Андрюша. Котлеты, — кротко отвечала жена. — А то не хочешь ли щец кисленьких. От вчерашнего остались.
— Давай так по всей программе и пройдемся, — замахивался Андрей Михалыч, и уже нешуточно, с аппетитом хорошо поработавшего человека, нажимал на всё, что подавала Серафима Ильинична.
Они жили дружно. Серафима Ильинична была не очень остра на язык, всё делала молча и аккуратно. И если муж бывал доволен — лучшего она и не желала. Убрав со стола, она приносила Любашу. Ленька забирался к отцу на колени, протягивал ему лист фольги:
— Па, самолет сделай!
— А из чего делать? — не спешил отец. — Как это называется?
— Самому знать пора, как называется: фольга.
— Молодец, Ленька! Тащи сюда клей, ножницы, табуретку придвигай!
Мальчик с озабоченным видом — не требуя и не ожидая помощи — доставал всё необходимое, и за столом начиналась увлекательная для обоих работа. Насытившись самолетами и рисунками паровозов, Ленька заграбастывал все свои сокровища и шел спать. Незаметно, укачивая Любашу, уходила Серафима Ильинична. И тогда кухонный стол преображался: пощелкивая запорами под крышкой, Андрей Михалыч опускал одну ее половину, а на ее место снизу поднимал верстачок. Чаще, однако, он обращался к потайно встроенному в стене шкафчику. Раздвинув его створки, он доставал разномерные листы ватмана и, пригнувшись, насвистывая под нос, занимался чертежами.
Проходил час, другой. За окном стояла глухая ночь. Тихо было в доме, в квартире. Давно уложив детей и закончив починку одежды, Серафима Ильинична неслышно входила на кухню. Уронив голову на руки, Андрей Михалыч блаженно всхрапывал над чертежами.
— Андрюша, Андрюша, — расталкивала она его. — Иди-ка ляжь…
На второй день после переселения Шустрова Лесоханов, встретив его к вечеру в мастерских, предложил идти домой вместе. Говоря о текущих делах, они дошли до столовой, и здесь Шустров остановился, сказав, что зайдет поужинать.
— Чего там, — придержал его Лесоханов. — У нас бы заодно и столовались.
— Ну, это канительно Серафиме Ильиничне, зачем же! — возразил Арсений, и Андрей Михалыч не стал настаивать.
Час спустя Шустров застал на кухне всю лесохановскую семью. Серафима Ильинична прибирала стол, Лесоханов нянчился с дочерью; рядом Ленька тискал плоскогубцами игрушечный самосвал. Арсений приветствовал всех. Миновать кухню с раскрытой настежь дверью было неудобно, и он приткнулся у косяка.
— Доламывает? — кивнул он на Леньку.
— Нет, ремонтирует, — ответил Андрей Михалыч. — Заходите!
Заходить, собственно, было некуда: крошечная кухня едва вмещала семейство. И тем не менее между столом и дверью как-то само по себе образовалось пространство, в которое Серафима Ильинична втиснула стул. Шустров сел.
От плиты несло остывающим жарком. На веревках сушились пеленки; острый запах их с первой же минуты забил нос Шустрова. Стараясь не выказывать неудобств, он похвалил Леньку; малыш и в самом деле выравнивал борта самосвала с необычным для своих лет уменьем.
— В батю пошел. — Серафима Ильинична ласково потрепала сына.
— Ну, и в маму тоже, — ответил Лесоханов, а Шустрову улыбнулся: — Посмотрели бы, какая она мастерица на фрезерном!
