Снегиревский клуб занимал ветхое деревянное здание. Всё в глазах Арсения выглядело в нем примитивно, и кроме редких дней занятий он наведывался сюда лишь в крайних случаях. В тесном, плохо протопленном зальце, прокручивались кинокартины, изредка выступали заезжие лекторы и артисты. Шустров брал у входа билетик и садился на любое приглянувшееся место. Перед началом сеанса по-над рядами роился говор хорошо знающих друг друга людей, иные перекликались из угла в угол, и было похоже, что одна большая семья собралась по-родственному отдохнуть. Чувство родства этих людей, занятых общим делом, живущих в одной географической точке, вполне осознавалось Шустровым, но теснота и шум претили ему, и, недосмотрев подчас картину, он уходил домой.
Стоя сейчас у кулисы, Шустров поглядывал на танцующих, на открытую дверь в маленькое фойе, сизое от табачного дыма. Постепенно недавнее хорошее настроение его тускнело, рассеивалось. Как он очутился здесь — не в клубе, нет, а вообще в Снегиревке? Зачем? Кому это понадобилось? У них свои интересы, у него свои. Он был здесь как рыба, выброшенная на мель…
Тесно в зальце. На обшарпанном пятачке кружатся, сталкиваются пары. У входа стоит Нюра в нарядном кремовом платье; на лице ее не понять что́: и робость, и досада, и какая-то радостная решимость. Незнакомый железнодорожник с плоским лицом наклоняется к ней; Нюра отворачивается и точно ищет кого-то. А вот в круг танцующих вошла Луиза, и как будто вода пораздвинулась под напором ловкого пловца. От света ламп янтарные волосы ее, освобожденные от наколки, переливаются, горят костром. Арсений выдвинулся из-за кулисы и почти сейчас же встретился с нею взглядом. Он колебался: спуститься ли в зал или уйти восвояси?
— Арсений Родионыч, пойдемте танцевать!
Он обернулся на знакомый голос. Сбоку подошла Нюра. Широко раскрытые глаза смотрели робко и преданно.
В эти месяцы, нежданно-негаданно для себя самой, посвежела, стала веселей Нюра. Будто ничего плохого не было в прошлом — ни трудной первой любви, ни тоскливых ожиданий прихода Лобзика. Когда это началось, Нюра и сама не скажет. Может быть, даже в тот теплый вечер бабьего лета, когда новый инженер впервые проводил ее до калитки дома. Ведь бывает же так? Бывает?
Возвращаясь по темной аллее в комнату для приезжих, Арсений и не подозревал в тот час, что диспетчерша долго смотрела ему вслед: «Окликнуть бы, вернуть бы…» В лунном мглистом свете она видела удаляющуюся фигуру, прислушивалась к шагам по жухлой листве, — они всё тише, тише, и силуэт растворился, исчез, а Нюра всё стоит и думает несвязно: «Славный… Петро бы опять не повстречался…» А вечер тихий-тихий к полуночи, и домой не хочется идти. Ходить бы вот так до петухов… Интересно, женат ли? Наверное; такой представительный, сдержанный, — не чета Юрке. Ах, Анютка, зеленая Анютка, какую ты допустила оплошность! И в ту ночь и в следующие долго не засыпала Нюра, но уже не одиночество, не тревожные думы волновали ее смутно, а точно солнечный луч пронизывал, звенел в каждой жилке: «Соберись, соберись. Твой час…»
По утрам Нюра помогала Кире Матвеевне разбирать почту. Раньше она делала это не часто, теперь почти каждый день. Увидит конверт с крупным размашистым почерком и именем отправителя: «М. М. Шустрова» — взгрустнет потихоньку. Одно «М» — это, должно быть, Мария или Майя; другое — Михайловна или что-нибудь в этом роде; во всяком случае, не сестра. Значит, видно, жена. И однажды она увидела на крыльце тонкогубую девушку в шубке, с двумя чемоданами, и Шустрова с нею. «Жена, жена», — ёкнуло сердце у Нюры, и сейчас же в ответ: «Ничего не надо, ничего. Пусть живут». Она никому плохого не сделает, тем более ему или ей. Видеть бы только его и хоть изредка быть вместе, идти рука об руку по старой аллее.
Преобразилась Нюра, — к лучшему ли, к худшему, сама не знает. Алым цветом горят дольки губ, заботливо уложены кудряшки… Замечая порой эти перемены, Арсений был далек от мысли, что является их виновником. Ее незначительные и всегда своевременные услуги — то снабдит карандашами, бумагой, то предупредит о совещании — он принимал как должное. «Славная дивчина!» — отмечал он иногда.
— Мы с вами ни разу не танцевали. Идемте!
Он смотрел на нее, собираясь с мыслями:
— Какая вы сегодня, Нюрочка, нарядная.
— Ну уж. Смеетесь…
— Правда… — И рукой махнул: — А из меня такой танцор!
— Шутите, Арсений Родионыч.
Они спустились в зал, — Нюра впереди, сияющая, счастливая, Арсений сзади. Танцующие потеснились, уступая им место. И Миронов топчется на пятачке, и грудастый Михаленко в широких флотских штанах… Ладно, один вальс, и он уйдет. Вскинув руку на его плечо, Нюра прикрыла глаза, закружилась. Чей-то локоть скользнул по спине Арсения. Оглянувшись, он увидел Луизу в паре с другой буфетчицей. Луиза обернулась, сказала громко:
— У вас хорошее чувство ритма.
