«Неплохо сказано для буфетчицы», — улыбнулся он, и они разошлись. Щелкнул и умолк динамик, стало вдруг душно и пыльно. «Нет уж, хорошего понемногу». Обтирая платком лицо, он повел Нюру к стене, где стояли скамьи и стулья. Посадил ее, и сам немного посидел, потом сказал: «пойду покурю», но не успел протолкаться до двери, — вновь завелась радиола. И в ту же минуту он увидел перед собой Луизу.
— Вашу руку. Хочу с вами танцевать!
Отступать было нельзя — на них смотрели (заметная пара!), и, хотя это было не особенно приятно Шустрову, он нерешительно подал ей руку. Заскрипел и ритмично заколыхался пол под ногами танцующих. Движения Луизы были легки и стремительны — не по залу.
Всё в ней было броско, крупно и вместе с тем изящно. В яркой лиловой жакетке, со снежинками подвесок в ушах, она весело и вызывающе смотрела поверх голов. Шустров необъяснимо терялся, но руку на ее талии держал бережно и твердо.
— Что это вы сегодня такой? — спросила она.
— Какой?
— Не знаю, как и сказать… Гордый, что ли, или… боитесь чего? — И засмеялась: — Меня не бойтесь — не кусаюсь.
— Учту, — улыбнулся он.
Мелькали лица перед ним — всё те же. Показалась Нюра, одиноко сидевшая на скамье, со сцены щурился Климушкин. Отпустив после танца руку Луизы, Шустров сказал ей то же, что только что говорил Нюре: «пойду покурю», и незаметно перешел за сцену.
— Э, вы молодцом, — услышал он за спиной голос Климушкина. — Эдакие па!.. Что ж — дело молодое!
Шустров не ответил, и плановик, осторожно ступая рядом с ним, заговорил погромче:
— Клуб нужен здесь добротный, а что эта рухлядь! Я давно ставлю вопрос, да всё только обещают…
Они вышли на улицу. Свет от клубных окон падал неровными квадратами на снег, высвечивал скудные метелки акаций. Над поселком стыла морозная тишина.
— Вы к дому? — спросил Климушкин, пропуская Шустрова вперед.
Арсений поднял воротник пальто, поежился:
— Какой мой дом!
— Знаю, знаю, дорогой. Идемте, нам по пути… Д-да, сочувствую, понимаю, — печалился Климушкин. — Люблю и я эту чертову Снегиревку, нравится она мне, но, признаться, — дыра.
Стараясь, видимо, не отставать, он забегал бочком вперед, путался под ногами Шустрова:
— Нашему брату, интеллигентному человеку, трудновато в таких условиях. А? Вы не находите?
Шли под горку, к Жимолохе. Арсений вяло думал, что Климушкин из каких-то своих соображений прощупывает его или ищет сочувствия, вяло возражал. Но когда тот пригласил его к себе на чашку чая, «вот сейчас, с морозца», — пошел не раздумывая.
В небольшой жарко натопленной столовой было тесно от скопления мебели. В соседней комнате стучала швейная машинка, на стене пришептывал репродуктор. Уже через полчаса Климушкин, угощая Арсения чаем с вареньем, обстоятельно рассуждал:
— Живем мы, вроде бы, на началах коллективизма, на том стоим, но не всегда прочно. Говорю это в смысле общения, разумеется, и имея в виду только нашу Снегиревку. Да, дорогой мой Арсений Родионыч, живем по кланам, разобщенно… Э!.. Иванченко ездит на рыбалку и, между нами, кажется, запивает. Андрей Михалыч, хотя и уважаю его, чудаковат, замкнут…
Говорил он с сочувствием, но всё, чего бы ни касался в своих не совсем понятных речениях, тускнело, точно припорашивалось едкой пылью. Посидев подольше, Шустров узнал, что именно от скуки Лесоханов обзавелся сразу двумя дворнягами, а бухгалтер («между нами!») похаживает к жене Лаврецкого. «Обыватель, сплетник», — думал Шустров, покидая плановика.
Вечер казался испорченным. Придя к себе, Арсений долго, не раздеваясь, стоял у окна. Тягуче и заунывно гудел за стеной телеграфный столб. В темном небе игольчато искрились холодные звезды. Арсений смотрел на небо, на сугробы снега вдоль пустынной улицы и, встревоженный, пытался разобраться в охватившей его путанице чувств и мыслей.
Утром, увидев его, Лесоханов справился — здоров ли? И вновь предложил перебраться к себе.
— Стесню вас, — с неожиданной робостью сказал Арсений.
— Что вы! Буду очень рад!..
И в тот же день Шустров покинул осточертевший ему «пенал».
Лесоханов не был снегиревским старожилом. Бывший ремонтный слесарь, а затем и начальник цеха крупного машиностроительного завода в Энске, он приехал сюда лет пять назад, как и Шустров — с путевкой областных организаций. Он жил в каменном доме, из тех, что были построены в Снегиревке вскоре после войны. По тому времени двухкомнатная квартирка с кухней и даже с ванной, где стояла мудреная, похожая на автоклав, колонка, считалась образцом благоустройства. Колонка, правда, не работала, пока Андрей Михалыч на досуге не освободил ее от лишних вентилей, А освободив и впервые помывшись дома, окончательно уверовал в добрые намерения проектировщиков.
Он привык к квартире, вжился в нее, как вживаются в костюм, в обувь, и не замечал, что после рождения второго ребенка, Любаши, стало тесновато. И когда теща, занимавшая меньшую комнату, уехала до весны к родне, Лесоханову подумалось, что от перестановки слагаемых сумма не изменится: всё будет в норме, если на время предложить эту комнату Шустрову.
