— Ну, виноват, бабоньки, за всем разве углядишь? Исправим вам подвеску, о чем речь. А насчет дойки вы не сомневайтесь: вам же легче будет. О вас же пекусь.
— Смотри, совсем испечешься, — шумели доярки. — Подвеску-то когда обещал исправить?
— Механизаторы, зелены луковицы!..
Шустров, подойдя к Агееву, сказал покладисто:
— На досуге посмотрите монорельс, что́ там. — И потверже: — От установки, однако, не отвлекаться. Учти: это главное.
На другой день бригада приступила к монтажу. Колхозные плотники стругали и сколачивали рамы под насос и движок. Дядя Костя раскидывал трубы вдоль стен. Петро и Агеев с помощниками из колхоза доставляли оборудование.
Проведя утро в правлении, Арсений к полудню тоже пришел на ферму. Проверил еще раз схему трубопровода, дал несколько указаний Агееву, потом с минуту постоял возле Петра, который перебирал доильные краны. Глядя на детали и на заметно дрожащие пальцы Петра, Шустров вспомнил кражу на усадьбе; он всё еще сомневался — причастен или непричастен был к ней слесарь.
— Сколько их? — спросил он.
— Чего — «их»? — не понял Петро.
— Кранов.
— Полста штук… А что?
— Ничего. Смотри — вещь дефицитная. Чтобы все на месте были.
— Куда им деваться? — сказал Петро.
С первого же дня на монтаже установился нужный темп. Скоро встали на свои места мотор и насос, в коровнике вдоль стен подвешивались трубы. Доярки привыкли к механизаторам, и всё в общем шло хорошо.
Намотавшись за день, Агеев, Петро и дядя Костя шли в колхозный клуб — на противоположную окраину села, сокращая иногда путь, если пурга не заносила пробитую полем тропу. В клубе, в полулетней клетушке за сценой, им было отведено жилье. Здесь поставили железную печь с трубой в окно, сколотили три топчана. Предприимчивый дядя Костя приволок откуда-то канцелярский столик о трех ножках, четвертую приладили сами, появились два стула, и, когда накаливали докрасна допотопную «буржуйку», жить можно было сносно.
Клубная сторожиха Васильевна, одинокая и услужливая старуха, по уговору готовила им в своей комнате, за дощатой стеной. Ели с аппетитом. В печурке потрескивали дрова, за стеной до полуночи стрекотал киноаппарат, выводила рулады радиола.
— Как в ресторане — все двадцать четыре удовольствия! — щурился дядя Костя, и отбивал ногами чечётку под столом.
Утром раньше всех просыпался Петро.
В клетушке было темно, холодно, печь быстро остывала. Можно было бы натянуть на голову одеяло с раскинутым по верху ватником, повернуться на другой бок и еще поспать, пригревшись. Но Петро уже не мог заснуть. Чиркнув спичкой, он смотрел на часы, закуривал.
Перистый иней на стеклах окна сочился голубым лунным светом. Мерно посапывал Агеев, беспокойно вертелся на своем топчане дядя Костя. В эти ранние минуты хорошо думалось о доме, о девчурках, и даже неусыпная Евдокия добрела издали по всем статьям.
Петро просветленно глядел в темноту. Он подсчитывал, сколько получит за эту поездку командировочных и премиальных, если установки будут смонтированы в срок, соображал, что́ бы можно было приобрести для дома, сколько — на худой конец — себе оставить. Потом мысли перекидывались к товарищам по бригаде, к Шустрову. О нем думалось трудно, двойственно. Всегда что-то связывало, угнетало Петра, когда встречался с инженером. Обидным казался недавний его вопрос о кранах. «Значит, не доверяет, подозревает…» А почему бы, собственно, и не подозревать, если у самого после той снегиревской кражи остался неприятный осадок? Вон и дядя Костя не зря, видно, подшучивает: «Чего же ты хочешь, друже? Сам себе накладываешь, да и товарищей подводишь».
«Это верно, — размышлял Петро. — Подвожу. Как-никак, и они стараются образумить».
Горестно вспоминался ему праздничный снегиревский вечер. Не сдержался он тогда, гульнул, а на другой день товарищи по-своему проучили его. К вечеру он прибирал верстак, не замечая, как о чем-то перешептывался Миронов с Земчиным, выбегал куда-то Вася Бутырский. Но вот уже к звонку Вася ворвался вихрем в мастерскую, крикнул: «Ребята, сюда! Петро, давай живей!» Все выскочили на площадку, и в тот же миг из-за угла здания хлынули гулкие голоса; кого-то там стращали, уговаривали, а тот отругивался. Петро, ничего не понимая, смотрел на товарищей, они на него. Мрачнея вдруг, он услышал, как хриплый голос забрал во всю глотку: «Ты ждешь, Лизавета…» И тогда слесарь сорвался за угол. Под навесом сидел Миронов с магнитофоном собственной работы (всего несколько дней назад Петро помогал собирать его). «Выключи, выключи, Коля, хватит!» — взмолился Петро. Миронов повернул ручку: «Понял?» — «Понял, — сказал Петро. — Еще бы… Как это вы ухитрились?» Миронов и здесь нашелся: «Для друга чего не сделаешь!..» Да, что́ говорить, — сам, сам виноват…
За тонкой перегородкой просыпалась Васильевна, позевывала, трясла спичками. В приглушенном репродукторе что-то шуршало, готовясь к выходу. Петро тихо поднимался, ополаскивался в сенцах ледяной водой и, перекусив, шел на ферму.
