— С удовольствием, — ответил он. — Но пиво для этой цели не очень крепко. Она склонилась поближе:
— За крепостью дело не станет!
Скоро всё пришло в движение, появился баян, закружились пары. Шустров, закурив, встал. Огибая угол стола, он встретился глазами с Нюрой. Володя из «Зеленой горки» осторожно тянул ее за локоть, звал, она слабо отнекивалась. Потом Володя ушел, и Шустров, проходя мимо Нюры, услышал негромкое:
— Куда вы, Арсений Родионыч? Посидите!
Он рассеянно оглядел зал и подсел сбоку от нее. На столе перед Нюрой среди посуды укромно прятался стакан, налитый наполовину настойкой.
— Хотите? Это я вам… — тихо проговорила она.
— Спасибо, Нюрочка.
Сквозь звуки баяна, голоса и шарканье ног от входа донеслись гулкие удары в дверь. Хриплый голос кричал из сеней:
— Меня не пускать? Да что вы сделаете без нашего брата!
Шустров приподнялся, шагнул в сторону. Быстро прошли Земчин и Лесоханов, бросая на ходу: «Опять Петро!» У двери надевал шапку Береснев. А баян всё играл, и кружились пары, и Шустров увидел почти рядом с собой Луизу и Прихожина, скользнувших в танце. Постояв еще с минуту бесцельно, он вернулся к столу.
— А то, может, хотите? — несмело повторила Нюра, довольная, что он снова сел рядом.
— Давайте, — сказал он. — Но только пополам и на брудершафт.
— Ой, что вы!
— Не бойтесь, — усмехнулся он. — Я шучу.
Он разлил вино, и они выпили. Получилось совсем понемногу, но Нюра раскраснелась, и необычно вспыхивали ее не то зеленые, не то желтые зрачки.
— Душно, — сказала она.
Густо валил пушистый снег, когда они вышли на улицу. Люди расходились группами, лучился свет фар, — приезжие рассаживались по машинам. Женский голос пел где-то рядом «Подмосковные вечера», а поодаль забирал высоко мужской, знакомый:
Осмелев, Нюра взяла Шустрова под руку, потянула за собой в сторону водокачки. «Провожу, и сейчас же домой», — подумал он.
Дальше от столовой было тихо, а когда вышли на тропу под деревьями, совсем, кажется, всё замерло. Мягко рассеивался лиловатый свет фонарей, медленно кружились в нем крупные снежинки. Пригнутые пластами снега, низко нависали ветви деревьев.
Шустров и Нюра остановились, как обычно, в тени от водокачки, возле трехоконного домика. Палево светились два окна на половине тетки Глафиры, а Нюрино было темным, завешенным. И, как обычно, когда он провожал ее, она, протянув ему обе руки, сказала:
— Вот я и дома. Спасибо вам, — но рук своих не отпустила.
«И сейчас же домой», — вспомнилось Арсению. Снежинка прилипла к его реснице, — надо было бы смахнуть ее, но из теплых женских ладоней не хотелось выпускать своих. «И пусть так», — подумал он, не зная, что именно «так», а потом решил, что это значит — не возвращаться назад, в пропахшую лавандой комнату. Он положил ей руку на плечо и несильно, но настойчиво потянул к себе.
— Ой, что вы, Арсений Родионыч! — тихо вскрикнула Нюра — и торопливо прижалась к нему. А от Жимолохи докатывалось невнятно: «…ты грустишь обо мне…», и глухо, по-зимнему, лаяли собаки.
Будь они неладны, вьюжные февральские дороги!! Низко стелется, кружит и кружит поземка, не разберешь, где колея, где поле. Клочья снега слетают с деревьев, рассыпаются в пыль, — ветер полощет ее, тянет вдоль опушки кисеей. Над лесом, за кисеей, вмерзло в небо мглистое солнце.
Насквозь продуваемая ветром, мается по проселкам передвижка. На обледенелых горушках, где топорщатся застывшие с осени ошметки навоза, она юлит, норовя свалить под откос летучие свои пожитки; в низинах переваливается гусаком с сугроба на сугроб. И хорошо, если добрый МАЗ прошел перед тем, оставив широкий след, а то захлебнутся в снегу, забуксуют колеса. Тогда дядя Костя, без толку поработав баранкой, распахивает дверку кабины:
— Эй, галерка! Аврал!
Из фургона вываливаются продрогшие Петро и Агеев. Довольные случаем размяться, они свирепо вгрызаются лопатами в сугроб. Шустров медленно отворачивает полу тулупа, накинутого поверх пальто (спасибо за овчину Лесоханову — одолжил из тещиного гардероба, пока та в отъезде), но дядя Костя предупреждающе машет рукой:
— Сидите, Арсений Родионыч, сами управимся!
«Он как добрый дядька из старых времен, — думает Шустров, наблюдая за пылящими на ветру комьями снега. — И, в сущности, все они славные ребята…» Иногда, впрочем, ему кажется, что славные ребята некстати посмеиваются, и тогда Арсений, преодолев тяготение тулупа, выходит из кабины:
— Дай-ка, Вадим, погреться…
Но вот раскиданы саженные наметы снега. Агеев и Петро лезут в фургон. Опять в путь — до следующей низины. Мотает передвижку. В фургоне громыхают трубы, и лишь порой до Шустрова доносятся приглушенные голоса: «Дивишь ты меня, Вадим. Как это можно так?» — «Ничего, Петро, дело привычное», — отвечает Агеев.
