— Я это говорю к тому, что надо каждое указание осмысливать, а не принимать слепо на веру. Монтируйте семь и больше, но только не для количества, не для отчета… А ну-ка, подсобим! — неожиданно выкрикнул он и двинулся к передку «победы».
Шустров встал рядом, по другую сторону машины стояли Петро и дядя Костя; Агеев держался за вагу. Взревел мотор, заголосили вразнобой голоса, и машина выбралась на дорогу. Лишь под самый конец, садясь рядом с шофёром, Береснев бросил на Шустрова потеплевший взгляд:
— Действуйте. Желаю удачи!..
И еще одна дорожная встреча вспоминалась Арсению. В совхозе «Светлое» они только что закончили монтаж установки, шло испытание. По доильному залу ходил корреспондент областной газеты — добродушный рослый детина, напоминавший Шустрову кузнеца Малютку. Зайдя в насосное отделение, он басил над головой Шустрова:
— Вот здо́рово, вот это здо́рово!.. Сколько же таких установок вы думаете смонтировать?
— Пока все хозяйства не обеспечим.
— Сила, черт возьми! — восклицал журналист. — Не случайно, видно, Федор Иваныч поминал вас как-то на собрании.
— Район? — спросил Арсений, догадываясь, что журналист имеет в виду Узлова.
— И район, и вас лично. Похвалил, разумеется…
Шустров осторожно хрустнул пальцами. Хотелось разузнать поподробнее, за что́ именно хвалил Узлов, в связи с чем. Но воздержался: для размышлений достаточно было и услышанного…
Припоминая новость, сообщенную журналистом, Арсений сопоставлял ее с тем, что говорил Береснев, и у него возникало необычное, острое ощущение, будто оказался он между двумя противодействующими силами и теперь предстояло определить: куда пойти, какой силе отдать предпочтение? Еще сомневаясь в чем-то неясном, он приходил к убеждению, что надо быть прежде всего самим собой.
К полудню впереди, на скатах холма, показалась деревня Гришаки — центральная усадьба колхоза «Дружный труд». Дома стояли вразброс, будто недружно сбегали к узкой в этих местах Жимолохе. Одолев кое как обледенелую дорогу, передвижка остановилась у просторного пятиоконника с высоким крыльцом. На крыльце сутулился в меховой тужурке сам председатель — Ильясов.
— Встречаешь? — улыбнулся Шустров, выходя из машины. — Говори сразу, Лазарь Суреныч: сто́ит приземляться или, может, в «Рассвет» ехать?
— Ну, ты уж и в «Рассвет»… Давай-ка вначале чайком побалуемся, а там решим.
За чаем, сдобренным для крепости бутылкой «московской», долго шел торг. Притягивая Шустрова за пиджачную пуговицу, Ильясов божился, что механизаторы никогда не имели лучшего друга, чем он, Ильясов, что стоит лишь ввести электродойку — и молочко потечет не хуже Жимолохи, а, значит, потекут и деньги.
— Но ты пойми, друг, сейчас, ей-богу, ни полушки. Гол как соко́л. С народом никак не рассчитаюсь.
Приглашенный специально бухгалтер колхоза, с иконописным лицом мученика, подкреплял председателя языком сальдо. Шустров отодвигался, высвобождая пуговицу, мотал головой:
— Нет, нет, Лазарь Суреныч, не уговаривай. Рассчитайся с долгами, заключи договор, и я сейчас же команду даю — монтировать. А нет — меня в «Рассвете» ждут.
— «Рассвет», «Рассвет», заладила сорока-белобока, — проворчал Ильясов и, пошептавшись с бухгалтером, рукой махнул: — Трудный ты человек, Арсений Родионыч… Ладно, будь по-твоему!
Оформив в правлении документы, Ильясов и Шустров направились на ферму. Она находилась на дальней окраине Гришаков в тихой, поросшей ельничком, лощине. Сюда же дядя Костя подогнал передвижку.
Коровник был новый, добротный, построенный из местного бута шефами. Посреди прохода тянулся по всему помещению монорельс, смонтированный тоже шефами, но что-то с ним не ладилось: навоз и корма доярки возили вручную.
Ильясов шел по коровнику торопливо и как-то бочком, пригнувшись, словно опасаясь зацепить головой монорельс. Доярки молча, выжидающе рассматривали председателя и гостей.
— А вот, пожалуйста, вам и место для установки, — сказал Ильясов, подводя монтажников к невысокой двери.
За нею, как и положено, располагалось два небольших помещения. Рассматривая план фермы, Арсений обратил внимание, что проектировщики нанесли схему трубопроводов, — это намного облегчало его задачу.
— Мне здесь, кажется, и делать нечего, — сказал он Агееву, поручая ему проверить и уточнить на месте схему.
Назад Ильясов возвращался так же бочком, поспешно. Пожилая доярка в опоясанном ватнике, натужно выталкивала к проходу тачку с дымящимся навозом. По другую сторону коровника сгибалась над своей тачкой полнозубая молодуха в сиреневом платочке.
— Чего глаза-то распялил, зелены луковицы? — выкрикнула старая подошедшему к ней Агееву. — Еще мне механизаторы!
— А ну-ка, мамаша! — Агеев подхватил из рук доярки тачку, лихо развернул ее.
Петро молча принял тачку от молодухи. Когда они вернулись, в коровнике на высоких нотах звенели женские голоса. Невесть откуда собравшиеся доярки обступили Шустрова и Ильясова. Председатель прижимал руки к груди, говорил, как на духу:
