Шустров догадывается, о чем говорят ремонтники. Он ясно представляет: втиснув себя в угол между топчаном и кабиной, Агеев листает скрюченными от мороза пальцами учебник. «Настырный, крепкий парень, — отмечает про себя Арсений. — Этот возьмет свое». Думая об Агееве, он частенько вспоминает свои студенческие годы, и становится жаль чего-то в том, что прошло, — может быть, и того, что не довелось вот так же тянуть в одной упряжке и труд и учебу… А под боком, не заботясь, слушают его или нет, гомонит дядя Костя:
— Чего это, Арсений Родионыч, наши дорожники не чешутся? Здесь бы угольником пройтись и — никаких заносов! А то ведь как в сорок втором, под Ржевом. Ну и хана была!..
Для дяди Кости, бобыля, машина — дом родной, и в дороге он как птица в полете. Прислушиваясь к его неторопливому скрипучему говорку, Арсений возвращается к своим мыслям.
Третий раз за зиму объезжает он с передвижкой район, третий раз на пять-шесть дней покидает усадьбу «Сельхозтехники». Там, в Снегиревке, ничего особенного он не оставлял — все заботы были с собой, в пути, — и всё-таки думалось о ней беспокойно. В памяти бессвязно чередовались снегиревские встречи; то покажется Иванченко, напутствующий в дорогу, то отчетливо возникнет перед глазами лицо Нюры. И совсем уж с ненужными подробностями виделась ее девичьи чистенькая комната, высоко взбитая постель с пирамидкой подушек. «Не надо было идти к ней, не надо…»
— Так вы нас, значит, в «Дружном труде» оставите, а сами дальше? — слышался, как будто издалека, голос дяди Кости.
Шустров был рад отвлечься от неприятных раздумий.
— Не знаю, как повернется дело у Ильясова, — собирался он с новыми мыслями. — Договор на установку подпишет — останетесь, а нет — все в «Рассвет» махнем.
— И там монтировать?
— И там… Надоело, дядя Костя?
— Мне что, — кума не заругает! Однако вы дюже вцепились, Арсений Родионыч, в это дело. Ведь если так пойдет — какое подспорье животноводам будет!
— Должно быть, — откликается Шустров и опять надолго умолкает.
Слова дяди Кости напоминают ему недавнюю встречу в лесу, неподалеку от Моторного.
Передвижка валко катилась тогда в совхоз «Новинский». В редком сосняке плутало, не могло выбраться, с утра заблудившееся солнце. Когда с большака свернули на проселок, Арсений увидел сбоку кремовую «победу», — носом она запрокинулась в кювет. Грузный мужчина в полушубке подсовывал под колеса вагу, другой, помоложе, разгребал снег. У машины стояли две женщины; одна держала за руку девочку.
— Райкомовская, — сказал дядя Костя. Приглушив мотор, он направился к «победе». Из фургона следом вылезли Агеев и Петро.
Шустров тоже сошел, приглядываясь к пассажирам легковушки, к своему недоумению не находя среди них никого из знакомых райкомовцев. Петро и дядя Костя принялись осматривать переднюю подвеску, Агеев подскочил к мужчине в полушубке. Тот без слов передал ему ствол молодой березы, затем, сдвинув ушанку, обтер лоб перчаткой; и только когда опустил руку, Шустров узнал Береснева.
— Богаты будете, Павел Алексеич: не узнал вас, — сказал он, подходя к секретарю райкома. — Что случилось?
На «богаты будете» Береснев никак не отозвался, на «что случилось?» — тяжело разжал челюсти:
— Видите — застряли… Куда это вы путь держите?
— Всё с доильными установками, — ответил Шустров. — Сейчас «Новинский» на очереди.
Береснев, взглянув на женщин, шагнул к первой из них — старухе в жидкой косынке:
— Лезьте-ка в машину, мамаша, а то закоченеете. А вы, — улыбнулся другой, молодухе, — потерпите пока. — Затем пригнулся к девочке и, бережно приподняв, посадил ее в машину.
«Это, очевидно, в назидание другим», — рассудил Шустров. Он и раньше слышал, что во время поездок по району Береснев подвозил случайных попутчиков, особенно детей и женщин. Такими попутчиками были несомненно и эти женщины с девочкой.
— В «Новинский», говорите? — переспросил Береснев, возвращаясь к Шустрову. — А вообще как дела?
— Идут, Павел Алексеич, и, кажется, неплохо. Четыре из семи установок уже поставили. В «Заре», в «Клинцах»… — Шустров осекся, почувствовав вдруг, что Береснев слушает его без интереса.
И в самом деле, секретарь не спросил даже, почему он прервался на полуслове, а, помедлив недолго, сказал:
— Это я знаю… Кстати, почему из семи? Откуда у вас эта контрольная цифра? — и остановил на Шустрове неяркий тягучий взгляд.
Шустров своего не отвел, выдержал. Но показалось ненужным напоминать, что цифра — шесть-семь установок, которые следовало смонтировать до весны, — была названа Узловым на районном совещании животноводов. Береснев не мог запамятовать этого; наоборот, он, видимо, и спрашивал именно потому, что помнил, так же, как Шустров помнил короткий и внутренне напряженный разговор между двумя руководителями — районным и областным, — свидетелем которого он тогда оказался. Он промолчал, и Береснев, отбросив папиросу, сказал:
