— У Лаврецкого ремней не будет — не заказаны… Что ж, сходи, Петро, — решился покладисто, не глядя на Агеева.
Петро застегнул ватник и, как был, — в резиновых сапогах и в сдвинутом набок треухе, зашагал знакомой дорогой в совхоз.
Солнце стояло невысоко над лесистыми холмами. Голубые тени от леса и от холмов ложились на снег сочными, резкими мазками; в распадках, где текла Жимолоха, они сгущались до синевы. Несильный ветер с ленцой щипал уши, нос. Петро снял рукавицы. Прижимая их подбородком к груди, развязал и опустил наушники.
Гришаки и совхозный поселок стояли друг против друга, на холмах. Дорога между ними шла заснеженными, в молодом ольшанике, низинами. Первые полчаса Петро шел сгорбившись, точно волочил тяжелый груз, взваленный на себя в Гришаках. Дернуло же его за язык с этим ремнем, с услугой Шустрову! Он ругал себя: как будет, в самом деле, рассчитываться с совхозным делягой механизатором, что он за человек? Как неприкаянный спустился он в низину, в полосу длинных теней, где ветер совсем стих и стояла освежающая тишина. И эта тишина, простор высокого неба смирили понемногу его волнение. Безмолвие приникло к нему — успокаивая, проясняя мысли. Он сделает, что обещал. Он наверстает, лишь бы не падать так никчемно, обидно…
Дорога некруто набирала высоту. Чистейший снег вспыхивал на скатах зелеными, синими, рубиновыми искрами. Скоро показался поселок, и еще через несколько минут Петро вошел в мастерскую.
Нескладный парень стоял у своего верстака. Выдавливая улыбку, Петро поздоровался с ним, спросил о самочувствии. Парень кисло распустил губы, пожаловался, что со вчерашнего дня не брал в рот ни грамма. Он был явно не в духе от такого долгого перерыва.
Петро понял, что его шансы на успех уменьшаются.
— Слушай, — подступил он без обиняков. — Ты вчера насчет прокладок и клиновых ремней говорил. Пару ремней дашь?
— Трояк гони.
— Сейчас у меня нет. Но мы на днях здесь…
Парень потянулся:
— Не выйдет. За тобой должок еще.
— Верну. Даю слово — всё верну! — с пылкостью, которая неожиданно подняла его в собственных глазах, заговорил Петро и левой рукой схватился за борт ватника.
Глаза нескладного остановились на руке Петра:
— Часы давай. В залог.
Петро опешил, но времени на размышление не было: в мастерской собирались тени, за окном золотились верхушки сосен.
— Сквалыга ты… — и рывком снял часы.
— Вот это другой разговор, — ожил нескладный. Огляделся, не спеша завернул ремни в бумагу. Подавая сверток Петру, сказал: — Как в магазине. Держи…
— Чего это? Чего вы тут? — пискнуло рядом, и опять, как вчера, будто из-под земли показался мужичок-коротышка с сухим лицом.
— Товарищ проведать зашел, — сказал парень, незаметно показывая Петру на дверь.
Успев сунуть сверток за отворот ватника, Петро отправился восвояси. У двери мастерских цыганистый сварщик задержал его еще ненадолго, справившись о Люде и о тележках. Мимо торопливо прошли коротышка и нескладный. «Совсем как Пат и Паташон», — подумал Петро, провожая их взглядом. И что-то будто знакомое блеснуло на миг в его памяти.
Солнце зашло. Низины заволакивались сумеречной синевой. Определив направление по чуть видневшимся Гришакам, Петро спустился с холма. Шагалось легко, снег певуче скрипел под ногами. Гоня прочь беспокойную мысль о часах, Петро старался думать о товарищах, об испытании установки. Тишина в низине стала совсем необычной, настораживающей, и теперь хотелось поскорее уйти от нее.
Время шло, и Петро шел, не думая вначале о нем. А дороге всё не виделось конца; она стала почему-то ухабистой, скользкой и, кажется, не собиралась выползать из ольшаника. Может быть, было уже десять, а может быть, и к полуночи, — черт бы побрал эти часы! Вдруг у ног его замерцала широкая полоса голубоватого снега, и он узнал Жимолоху. За рекой ползли ввысь, переливались огоньки, точно кто-то разбросал по холму сияющие зерна. Сопровождаемый собачьим лаем, Петро вошел в Гришаки.
Из клубной клетушки, когда он открыл дверь, пахну́ло дымным теплом. Дядя Костя напяливал на плечи полушубок. Агеев — в пальто и в шапке — обтягивал на руках перчатки. У стола, подперев ладонью подбородок, стояла Васильевна.
— Пришел-таки, пришел! — обрадовалась она.
Агеев, гася на лице тревогу, спросил:
— Что так долго?
— Пока туда, пока сюда, — сказал Петро, выкладывая на стол сверток. — А вы что это? Куда?
— На именины собрались, — усмехнулся дядя Костя.
Развернув сверток, Агеев осматривал ремни; дядя Костя, тоже ощупывая их, прижмурил глаз:
— Слышь, Петро. А товар-то вроде как наш!
— Ты скажешь, дядя Костя, — ответил Агеев. — Печать, что ли, на них? Все одинаковы!
