До сих пор он никого не посвящал в тайну своей сделки с новинским слесарем-торгашом, снабдившим его клиновыми ремнями. Но уже не первый день беспокоила Петра мысль: не напал ли он на след воров, которых разыскивали осенью? И как теперь быть с часами? Он мешкал, не зная, что предпринять. Между тем Евдокия сразу же после возвращения передвижки заметила пропажу часов. Близко подойдя к мужу, спросила негромко, требовательно:
— Пропил?
— Нет, — ответил Петро. — В «Новинском» они, — и рассказал, как всё было, но о подозрениях в связи с кражей умолчал.
Евдокия не могла понять, зачем понадобилось для казенного дела поступаться своими часами. Объяснение мужа не удовлетворило ее, и она разыскала на другой день Агеева.
— Не знал я этого, — смутился, выслушав ее, бригадир. — А верно, я тогда так и подумал, что дело здесь нечистое… Ладно, вы пока помалкивайте, а я с Андреем Михалычем поговорю.
Чувствуя и свою вину в случившемся, Агеев пошел к Лесоханову. Потом он никак не мог взять в толк, чего больше — досады или непостижимого удовлетворения вызвало его сообщение в главном инженере. Вначале Лесоханов растерянно покусал ногти, затем — и в мастерских это стало известно всем — неожиданно улыбнулся и, грохнув по столу кулаком, сказал — точно отвечал кому-то другому, не Агееву:
— А вы говорите… Эх, знатоки!.. Великое дело, когда у человека совесть пробуждается.
Но сейчас же он подумал, что надо поподробнее выяснить всё у самого Петра, узнать, есть ли у него деньги на выкуп часов. Найдя слесаря на площадке, он пригласил его в кладовку, к Земчину (хотелось, чтобы и парторг всё знал), и тут Петро после недолгих колебаний рассказал и о своих подозрениях.
— Это еще любопытней, — задумался Андрей Михалыч. — Значит, ты всё-таки встречался тогда с ними, с этими двумя.
— Должно быть, Андрей Михалыч. Только верно говорю: ничего не помнил, а тут будто осенило. И главное, с доильных установок много у них там всякого, в верстаке.
— Вот что, Петро, — сказал Земчин, — поезжай-ка ты завтра в Березово, в прокуратуру. Они или не они — там разберутся, а тебе самому съездить нелишне.
Лесоханов поддержал его. «Прощай, часы», — подумал Петро и побежал оформлять командировку. А Андрей Михалыч, вернувшись в контору, коротко и с явной неохотой напомнил Шустрову историю с ремнями. Под конец спросил:
— Что у вас там такое случилось?
— Я не хотел говорить вам, Андрей Михалыч, но Петро и в Гришаках запивал. Перед людьми стыдно было, — ответил Шустров.
— Нет, я о другом… Как вы не подумали, откуда и каким образом Петро достал ремни?
— Раз виноват, значит должен был как-то распутываться, — сказал Шустров. — И потом, честно говоря, я и сейчас не уверен: не на наших ли ремнях он капитал наживает — и в буквальном и в переносном смысле. Пить-то надо…
У Лесоханова дрогнул подбородок.
— Ну, знаете ли… вы это бросьте!.. С таким представлением о людях далеко не уедете.
— Далеко я, Андрей Михалыч, не собираюсь. А то, что вы пьянице потворствуете, — это факт.
Лесоханов качнулся, скрипнув стулом. На висках его выпукло обозначились вены.
— Не пойму, право не пойму, что вы за человек, — произнес он негромко.
— Самый обыкновенный.
— Кабы так… — Андрей Михалыч не без усилия собрался с мыслями. — Видите ли… Плохо, конечно, что Петро запивает, бьемся мы с этим. Но… может быть, вам мои слова покажутся странными, неуместными — это человек с чуткой восприимчивостью. Ведь разные есть люди: один стерпит обиду, другого она как ножом полоснет… И еще скажу (вены разгладились, но слова всё еще давались с трудом): на людей надо бы почеловечней смотреть, Арсений Родионыч. И не из вчерашнего дня смотреть, а из завтрашнего: как должен работать? Как жить?
Арсений промолчал. Обоим разговор был неприятен.
Всё привычней становилось Шустрову возвращаться в Снегиревку из поездок по району, как к обжитому пристанищу. Так после дневных хлопот приглянется иному полеводу раскинувшийся в палатках стан, и сладким покажется дымок походной кухни, и успокоительным отдых на сенном душистом матраце. Что ни говори, а гравийные дорожки поселка — надежней деревенских троп, и хотя не твоя, но знакомая постель лучше случайной койки, застеленной несвежей простыней. Приятно было к тому же сознавать, что дела выполнены, знать, что в конторе лежат для тебя письма от Муськи, и чуть волноваться в ожидании встреч со снегиревцами.
Но проходил день-другой, и всё опять представлялось будничным, тусклым, как мартовская изморосная даль над Жимолохой.
Шустров уже наверняка знал, что здесь, в Снегиревке, Лесоханов постарается не загружать его работой, связанной непосредственно с ремонтом техники и мастерскими, было достаточно других хлопотливых дел: разрешить спорный вопрос с заказчиком, спланировать технический уход за машинами, съездить иной раз в Березово на совещание, — сам Лесоханов по возможности избегал отлучек.
