Вначале Шустрова настораживали такие поручения. Давно прошло время, когда он с негибкой молодой уверенностью распоряжался тем, чего сам не знал как следует. Теперь он пообтерся в народе, поднаторел в технике. Не ущемляет ли Лесоханов его как специалиста-механизатора? Но Лесоханов сам предупреждал:
— Я вас не неволю, но думаю, что так лучше… Впрочем, и мастерские от вас никуда не уйдут.
И Шустров пришел к выводу, что возражать не сто́ит: каждому свое. Мастерские, действительно, не уйдут, зато новые обязанности давали ему возможность проявлять инициативу, по-своему распоряжаться временем.
Правда, снегиревские будни не становились от этого богаче. Он мог предположить, что́ будет здесь и завтра, и послезавтра.
Утро, как всегда, начнется со столовой. Заказывая завтрак, он обменяется с Луизой, если она дежурит, несколькими полупустяшными, полузначительными фразами и отметит про себя, что эта игра в слова и взгляды глупа, банальна, но он и не придает ей большого значения. Затем до полудня он просидит в конторе за бумагами или на совещании у Иванченко. Будет несомненно нужно и интересно послушать сообщения о ремонте техники, высказать, если надо, свое мнение. После совещания в комнату к нему заглянет Климушкин — уточнить какую-то цифру и, между прочим, сообщить, что жена бухгалтера, эта каланча с усами, купила модное пальто. Он, Арсений, мрачно уставится в бумаги, всем видом показывая, что Климушкин ему осточертел. Придет Агеев спросить: нет ли «Справочника машиностроителя»? Придет за ненужной справкой Нюра, украдкой обронит одно только слово: «Когда?» И он ответит виноватой скороговоркой: «Я потом забегу»…
От Жимолохи через седловины холмов ринутся в поселок сырые промозглые сквозняки. Полетят в лицо брызги дождя, хлопья снега. Подняв воротник пальто, пошлепает он по раскисшему снегу в мастерские. Там уже с полудня понаедут председатели колхозов — проталкивать ремонт инвентаря. Людской говор будет мешаться там с грохотом металла, лязгом гусениц на площадке. Он встретит дядю Костю, покрикивающего озорно на ремонтников: «А ну, мальчики, побыстрей!»; увидит, с каким удовлетворенным видом показывает Петро гостям разбрасыватель удобрений; мелькнет под навесом сдвинутый треух Лесоханова; в обед механизаторы будут с веселым ожесточением распинать костяшки домино, подтрунивать над Малюткой, обсуждать новости. И где-то, в какую-то минуту тревожно и остро подумается ему о чем-то забытом, потерянном…
Потом наступят сумерки. Дома он подсядет к столу, переберет письма от Марии, от родни, вспомнит, что давно не писал старикам.
Вот открытка от матери — дрожит перо в расслабленной руке: «Забыл ты нас, Арсюша, совсем забыл»; вот ее же большое письмо со всеми подробностями деревенской жизни. Надо всё-таки ответить. И размахнется на страницу, а выйдет телеграфно коротко: жив, здоров, работается терпимо («Спасибо бате», — добавит иной раз), — чего еще там расписывать?
Далеко на Орловщину, к обрывистым берегам Оки, в деревню Обонянь, пойдет это письмецо. В Обоняни, в рубленом большом доме, что стоит над рекой, сухощавая женщина бережно распечатает конверт. И, забыв о доме, о делах, всё будет перечитывать несколько строчек от своего меньшого голубца. Позже вернется с поля сам хозяин — Родион Савельич. Тоже задумается над письмом, усмехнется:
«Вон как… Всё батька́ поминает».
«Что же это такое, Родя, — спросит Настасья Григорьевна, — не нравится ему, что ли, обижен на что?»
«Обижаться вроде бы не на что, — ответит Шустров-старший, — А вот есть ли у него любовь к какому делу — за это не ручаюсь».
Славна Обонянь плодородными землями, заливными лугами, а еще больше славна трудом своих жителей. Прочен рубленый старый дом у реки, но еще прочней в своей привязанности к земле его хозяин. Потому-то с тридцатых годов и стоит Родион Савельич бессменно у колхозного кормила, потому-то и носит Золотую Звезду Героя. Старшие в семье Шустровых, как и родители, знали, почем фунт лиха, а Арсений подрастал, когда уже и война отшумела и дом становился полной чашей. Неотступно мечталось тогда Настасье Григорьевне об иной для него, не крестьянской доле. Это были неясные видения старой труженицы, доставлявшие ей тихую радость: то сын представится известным артистом, то знатным ученым. А пока ему, младшенькому, лучший кусок за столом, лучший к празднику подарок из сельмага. «Не застудись, голубец»; «Дай-кось, брючки почищу»; «На парниках будешь — не больно гнись, притомишься»…
«Не дело, Настасья, — хмурился Родион Савельич. — Привыкнет так-то — обленится, на шею сядет».
«Для них и живем», — отвечала мать.
