Петро потрогал ремни, ничего не сказал. Среди ночи он беспокойно проснулся. То ли приснилось ему, то ли вспомнилось, что говорила Евдокия следователю, — он увидел себя идущим в поздний час к баньке. Кругом тишь, луна мутно светит за деревьями, и он топает, а навстречу, от складского забора, движутся две темные фигуры — одна высокая, сутулая, другая вполовину мельче; приблизились к бане, потоптались и круто повернули к реке. «Что за чертовщина! Неужели они?» Петро закурил, поднес по привычке огонек к руке и сейчас же с досадой загасил его.
А в Снегиревке жизнь шла своим чередом — рядовая, будничная. В радужных от мороза обводьях вставало по утрам солнце над Жимолохой, но к полудню нагревались стекла окон и у каждого дома, неутомимо вызванивала капель.
На податливом, как пластилин, снегу отчетливо лепились ромбические следы автопокрышек, рубцы гусениц. От Зеленой горки и от дальних Новинских холмов вели они к мастерским и здесь схлестывались в путаном клубке.
Под закопченным фонарем-крышей в две смены гудели моторы. Убывала и вновь прибавлялась очередь больных тракторов и комбайнов. На земле алмазно вспыхивали огни электросварки.
У каждой машины — свой график, свои лекари-универсалы. Закончив наладку культиватора, Миронов весело подбрасывал рукавицы и принимался за ремонт тракторного двигателя, а некоторое время спустя сам же по праву мастерства обкатывал машину.
Всегда людно бывало в кладовке у Земчина. Ремонтники облюбовывали здесь узлы и детали, вызволенные из лома кладовщиком, обсуждали рационализаторские задумки, общественные дела. Иногда в двери страдальчески вытягивалось лицо Лаврецкого: «Федя, дорогой, выручай: нигде окаянных магнето не найду». — «Заходи, Степа, поищем», — приглашал Земчин. В редкие минуты, оставаясь наедине, он выволакивал из-под стола кирпич и, стиснув зубы, толкал его неживыми ступнями ног; ни на один день не оставляла кладовщика мысль снова сесть за машину.
В гул моторов и тарахтенье гусениц встревало вдруг заливистое тявканье: по площадке семенили Гайка и Шайба. За ними показывался Лесоханов. Принимая с механиком работу, Андрей Михалыч, если исполнитель внушал доверие, говорил коротко: «Дело!» — и доставал из кармана записную книжечку. А не внушал — дотошно проверял всё.
Больше, чем другим, не везло обычно дружку Миронова — Алеше Михаленко. По-флотски дисциплинированный, но самолюбивый, он не признавал за собой ошибок. Механизаторы грудились вокруг Лесоханова и Михаленко, подтрунивали над собратом, нетерпеливо и встревоженно ожидавшим приговора. Случалось, найдя огрех, Лесоханов говорил: «Что ж ты, Алеша, не спросил, как надо, запорол?» Михаленко артачился, и тогда Андрей Михалыч приподнимал голову: «Ну-ка, ребята, где Миронов?» — «Ладно, переделаю», — цедил Михаленко, зная, что дружок не обойдет шуткой и его.
— Пропиши ему ижицу в свою книжицу, Андрей Михалыч. По-флотски! — смеялись механизаторы.
В мартовский ветреный день дядя Костя короткими гудками известил Снегиревку о возвращении передвижки. Залепленная ошметками снега, машина подкатила к воротам мастерских. Ремонтники окружили ее, подошел Андрей Михалыч.
— Вот и опять дома, — улыбнулся Шустров, вылезая из кабины. Сторонясь дворняг, пожал руку Лесоханову, механику, кивнул другим.
— С успехом, конечно? — спросил главный.
— Порядок. Еще одна установка в активе!
Позади фургона разминались пообмятые в дороге Петро и Агеев. Перед тем, как идти, Агеев поднялся на лесенку фургона, взял чемодан. Эта поездка была для него последней в зиму: предстоял учебный отпуск, а там сессия, а там отпуск обычный. Как на дорогих свидетелей трудных и упорных минут своей жизни, смотрел он на топчан с жидким матрацем, на верстак и печурку. А Малютка подталкивал исподтишка Петра, мигал в сторону ларя: «С приездом, а?» Петро решительно мотал головой.
В конторе, переговорив обо всем, Лесоханов сказал Шустрову:
— Придется, Арсений Родионыч, пока с монтажом подождать. Здесь люди больше нужны, и вы тоже.
— Я — пожалуйста, — помедлил Шустров. — Но как у нас получится со сроками? Вот и Прихожин напоминал недавно требование Узлова: установить до весны не меньше шести-семи агрегатов.
— Так он, верно, забыл, Узлов-то, — неловко улыбнулся Андрей Михалыч. — И почему шесть-семь, а не одиннадцать, не пятнадцать?
«Они точно сговорились с Бересневым», — подумал Шустров, сердясь на себя за то, что затеял ненужный разговор. Заметив в нем эту перемену, Лесоханов сказал смущенно:
— Ничего… В крайнем случае — на меня ссылайтесь.
После поездки по району монтажникам дали возможность отдохнуть, сходить в баню и, само собой, отчитаться в командировке. Дядя Костя, получив деньги, отдал их на столованье заправщице нефтебазы, старой своей подружке, которую называл кумой. Агеев, принарядившись, пошел в клуб, а Петро сразу же оказался под бдительным вниманием Евдокии.
