— Пока пять. У Маркова оказался неисправным баллон — будем менять. У Ильясова вот-вот должна вступить в строй.
— А почему, кстати, медлит Ильясов?
— Мы сделали всё, что нужно.
— Всё, что нужно, — раздельно повторил Береснев и, двинув стулом, неуклюже поднялся. — Вы хотя бы догадались подсказать тому же Ильясову, как лучше организовать дело? Проинструктировали доярок?
— С Ильясовым я говорил, — неуступчиво сказал Шустров.
— Что толку, что говорили, а агрегат-то бездействует!.. Ни черта и эти не работают. — Береснев ткнул пальцем в бумажку под стеклом. — У Борщаговского насос не тянет, у Прохорова — сосковая резина попорчена… Смеются доярки над такой механизацией! — и опять сел, кажется очень недовольный собой. — Видите, как оно получается, Арсений…
— Родионыч, — подсказал Шустров.
— Не очень хорошо, Арсений Родионыч, — отчетливо выговорил Береснев. — Формально, конечно, вы здесь ни при чем: установки поставили, и, как говорится, отдавай якоря. Ну а если не формально, а по существу?.. Вгрызаться надо в хозяйство, Арсений Родионыч, самому всё прощупывать. И, между прочим, дружеский совет: никогда не спешите с газетными интервью.
«Вот тебе и „стараемся как можем“», — корил себя Шустров на обратном пути.
В Снегиревку он вернулся с оформившимся в дороге планом: завтра же приступить к капитальной проверке всех средств механизации на фермах. Сидя в кабинете Иванченко, он по горячему следу развивал ему и Лесоханову этот план.
Было поздно. Неярко горела настольная, без абажура, лампа. От ее неверного света по лицу Иванченко скользили блеклые тени. Слушал он не перебивая, пригнувшись, а когда Шустров кончил, вздохнул:
— Делайте как лучше.
Лесоханов тоже не имел ничего против изложенных Шустровым соображений. Покусывая спичку, спросил только:
— Береснев, что ли, предложил такую проверку?
— Конкретного он ничего не предлагал, — ответил Шустров. — Но из всего, о чем мы говорили, вывод напрашивается только такой.
Лесоханов бросил спичку в угол, сказал:
— Дело безусловно нужное, но пока потерпим. Вот с посевной разделаемся, тогда я первым вашим помощником буду.
— С двумя людьми я бы вполне обошелся, — настаивал Шустров.
— Нельзя, Арсений Родионыч. Сердитесь не сердитесь, но сейчас вас даже не могу отпустить. — И сбивчиво, как случалось с ним всегда, когда приходилось растолковывать совершенно, казалось бы, простые истины, Лесоханов стал объяснять, что с ходу такие вопросы не решаются.
Шустров нетерпеливо поднялся:
— Как хотите, но я остаюсь при своем мнении.
— Зачем же такая крайность!..
Андрей Михалыч не сомневался в желании Шустрова навести на фермах порядок (этого требовали от него и служебные обязанности), но его смутило — откуда вдруг взялась этакая прыть? В напористости Шустрова проглядывала своевольная, не считающаяся ни с чем прихоть, именно из тех, о которых говорится: вожжа под хвост попала. И еще смущало его, что никак не может добиться делового и товарищеского контакта с молодым помощником, довольно, кажется, самонадеянным. Но всё это представлялось Лесоханову наносным, как, накипь масла в картере: стоит поскоблить накипь, и обнаружится чистый металл.
А Шустрову, как и раньше, претила казавшаяся ему недалекой лесохановская простота. И только неподдельное уважение к большому опыту и неоспоримому авторитету главного инженера прочно удерживалось в нем.
В ненастный апрельский день, когда Арсений сидел в кладовке у Земчина, Нюра прибежала сюда — взволнованная, с каплями дождя на непокрытой голове.
— Арсений Родионыч, — крикнула с ходу, едва открыв дверь. — К телефону вас, срочно!
— Откуда?
— Из города. Из облисполкома.
Не обнаруживая беспокойства, Арсений вместе с Нюрой поспешил в контору. Далекий, подмешанный шумами голос предлагал ему завтра к часу дня явиться в отдел кадров облисполкома.
— Что такое? — тронула его Нюра.
— Что-нибудь по делам, — сказал он и медленно прошел к себе.
Думалось всякое: о последнем разговоре с Бересневым и его не совсем ясных вопросах, об Узлове, — а лучше всего было не ломать голову домыслами, набраться выдержки. Он вернулся в мастерскую и довел до конца начатую с Земчиным и Лаврецким опись неликвидов.
О вызове он не распространялся, — сказал только кому следовало. Придя домой раньше Лесоханова, он привел в порядок свои вещи, лег спать и чуть свет был на станции.
В городе было свежо, по улицам метался ветер. Не заезжая домой, — времени было в обрез, — Шустров поехал в центр, к старинному зданию с колоннами, где помещался облисполком. В отделе кадров ему сказали, что в три часа дня его примет лично Федор Иваныч, а пока предложили заполнить анкету и написать автобиографию.
Справившись с этим делом, Шустров вышел в коридор покурить. Теперь не могло быть сомнений, что какая-то перемена ожидала его; во всяком случае, следовало собраться с мыслями.
— Арсений!
Он смотрел на приближающегося коренастого человека, не сразу сообразив, что тот зовет его.
— Ну, что́ смотришь? Забыл?
— Гоша! — протянул обе руки Шустров, узнавая Амфиладова, институтского однокашника.
— И ты тоже!.. Ну так и есть: он и тебя называл!
