Нет, Арсений не обленился, — порядок знал, за собой следил, но и лишним себя не утруждал. Он рано привык распоряжаться товарищами, и слабые редко ему прекословили, усиливая его собственное впечатление о себе как о личности незаурядной. Начиналось, как обычно, с мелочей. Открывая на домашней вечеринке консервы, уронит вдруг нож, поведет глазами по сидящему рядом: «Витька, подними!» И Витька, стеснительный дылда в очках, лезет под стол. При отце, правда, таких сцен не бывало — остерегался, а мать лишь вздыхала и укоризненно качала головой.
«А что тут особенного, мамахен, — шутил он в ответ на ее осторожные замечания. — Витька эксцентрик, ему не привыкать».
«Слов-то каких понабрался, — беспокоилась Настасья Григорьевна. — Образованный, верно, а лучше бы не говорил, не делал так»… Потом Арсений уехал в институт («Бог даст, может, по технике пойдет», — говорил отец), где-то позже работал. Писал редко, приезжал еще реже, а и приедет — как отрезанный ломоть. Теперь уж Настасья Григорьевна не помышляла увидеть в нем ни ученого, ни артиста — был бы только человеком сто́ящим, при своем деле. Но короткие письма не обнадеживали и в этом.
Дни у Арсения были уплотнены в хлопотах по ремонту техники, в разъездах, в спорах с клиентами. Но когда над Снегиревкой мерк долгий весенний день, когда в синих приостуженных сумерках тянуло запахом клейких почек, когда взбредали мысли, что там, за лесами, за долами, Мария вольна в этот час сходить в кино, к подругам, просто пройтись по городу, — одиночество томило его. В такие вечера было особенно неприятно замуровывать себя в пропахшей лавандой комнатенке.
Читая ли книгу, готовясь ли ко сну, он не мог оградить себя от чужой и по-прежнему беспокоящей чем-то жизни. За одной стеной, в кухне, позвякивал молоточком Лесоханов, за другой надрывалась в плаче Любаша. Скрипела кровать, и усталый голос Серафимы Ильиничны напевал монотонно:
и материнской силой своей уносил Арсения в забытое деревенское детство. По коридору шуршали шлепанцы, всхлипывала дверь, — это входил в свою половину Лесоханов, справлялся у жены:
— Всё плачет?
— Плачет, — вздыхала Серафима Ильинична.
— Может быть, температурку смерить?
— Ничего не надо, Андрюша. Сам-то ложись…
И снова всхлипывала дверь, тревожил монотонный напев. Ближе к ночи ребенок успокаивался, но другое смутно будоражило Шустрова.
На кухне едва слышно скрипело дерево, — Лесоханов разворачивал настольный верстачок; в чулане изредка скулила Гайка, бледный месяц высвечивал комнату, и наконец всё затихало. Раскуривая последнюю папиросу, Шустров думал, и, кажется, окончательно: нет, такая жизнь не про него. И всё же не засыпалось, как бывало, — сразу, с сознанием человека, получившего от жизни и вернувшего ей всё, что следовало.
Проще было бы уйти от этого тревожащего быта. Но дом на Лесной уже отделывался строителями, — утешала надежда на скорое переселение в собственную квартиру.
Иногда, если в столовой дежурила Луиза, он шел сюда перед самым закрытием. По углам обширного помещения свет был потушен, уборщицы составляли в пирамиды столы и стулья, мыли пол. Редкие посетители из приезжих садились в эти часы поближе к буфетной стойке, над которой ярко горела лампа. Заказав официантке ужин и бутылку пива, Арсений неторопливо ел, пил, поглядывал на Луизу. Она деловито и быстро отваживала завсегдатаев стойки, и тогда Шустров ненадолго, стараясь не мозолить глаза официанткам, подходил к буфету.
— Как выручка? — незначаще шутил он. — Охрана не понадобится?
Пересчитывая деньги, она наклонялась:
— С удовольствием. Очень нужна.
Шустров, выйдя из столовой, отходил подальше, в тень. На свету он появлялся лишь в ту минуту, когда Луиза, сдав деньги, выходила на улицу. Оглядываясь, он брал из ее рук распухшую сумку, и они шли к дому железнодорожников, где она снимала комнату.
— Кавалер… — посмеивалась она. — Что же вы не возьмете даму под руку? — И на его уклончивое «не привык» говорила с недвусмысленной усмешкой: — Не бойтесь. Никого не видно.
Встречаясь с Луизой, Шустров старался убедить себя, что интересуется ею только как своеобразным человеком. О себе она говорила ничего не скрывая, — по крайней мере так хотелось думать ему. Замужняя; муж — геолог, тюфяк, занят только своими камнями; сама по специальности зубной техник, имеет в городе квартиру. А когда Шустров спросил, почему же не работает там, в городе (он даже подсюсюкнул: такая женщина и вдруг в какой-то Снегиревке!), — она коротко, но довольно ясно ответила:
— У работников нарпита всякое бывает…
