В комнате у Луизы было как на привале: пылилась неприбранная чужая мебель, на стульях, на подоконниках лежали свертки, старые газеты. Шурша бельем за ширмой, она переодевалась и выходила на свет — с ленивым изяществом женщины, рассчитанно и точно знающей, что всё, что бы она ни сделала, во что бы ни оделась, всё будет к месту. Арсений осторожно, не слишком выдавая себя, брал ее руки в свои. Перехватив их, она подталкивала его к столу:
— Вот ваше место. Сидите спокойно.
И споро, уверенно занималась хозяйством. На столе появлялись бутылка вина (из сумки, которую нес Шустров), два непритязательных стакана, хлеб, закуски. Они чокались и выпивали.
Говорить с нею было легко — ни о чем — и очень трудно. О политике, об искусстве и даже о последних газетных новостях, исключая тех, что публикуются на четвертых страницах, она имела слабое представление. «Бедный твой геолог не оттого ли ударился в камни?» Но живо и вволю она рассказывала обо всем, что видела у буфетной стойки. Чуть захмелев, Арсений ближе придвигал к ней стул. Ничего не стоило по-мужски крепко схватить ее. Шутливо он клал на ее плечо руку, она так же шутливо ударяла его по пальцам, отодвигалась. Он протягивал другую руку, и тогда Луиза вся вдруг поджималась — тронь, и развернется смаху, как пружина.
— Отстань, слышишь?.. Трус! Не верю тебе вот ни настолечко!
И в поздний час, возмущенный собой, Шустров выходил от нее. Возвращаться к Лесоханову не хотелось. «А!.. теперь всё равно!» — говорил он себе и, огибая поселок, задворками минут через двадцать подходил к трехоконному домику у водокачки.
Вытянувшись вдоль стены у крайнего окна, он дробно постукивал по стеклу. Ждать приходилось недолго: занавеска приоткрывалась, и спросонья испуганно-радостное показывалось лицо Нюры. Оправляя волосы и сбившуюся с плеча рубашку, она понимающе кивала. Шустров неслышно поднимался на крыльцо. Воровато скользила задвижка, и, минуя темные сенцы, он входил в теплую полуосвещенную комнату. Он неторопливо, как дома, раздевался, а Нюра, успев ополоснуть лицо, посвежевшая, счастливо оглядывала его:
— Я всё ждала, Сенек… И вчера ждала…
— Хлопот много, Нюрочка. Сама знаешь.
— А сейчас чтой-то так? С дороги?
— Д-да… В «Зеленой горке» был.
— Ой, — всплескивала руками Нюра. — Почему не сказал? Им надо культиваторы получить. Давеча сам Яков Сергеич сколько звонил… Кушать, наверно, хочешь? — спохватывалась она. — Голоден?
— Нет, — отводил глаза Шустров. — У Володи плотно поели… — Ложь претила ему, но ничего лучшего нельзя было придумать.
Нюра давно знала, что он женат. В памятный вечер, когда вот здесь она доверчиво припала к нему, он напомнил ей об этом, добавив обиняком, что оба они люди семейные, а значит, и в равной степени ответственные за свои поступки. «Ах, что об этом… ничего не нужно», — только и сказала тогда Нюра — и он понял ее слова как согласие принять свою долю ответственности.
Многое смущало и, казалось, даже унижало его в этой неведомо как закрепившейся связи. Смущала безответная доверчивость Нюры, неприхотливая и беспокойная ее работа на диспетчерском коммутаторе, постоянная готовность услужить всем, принять удар на себя: «Всё Нюра виновата!..» Смущала девичья чистота и свежесть ее комнаты, пахнувшей почему-то душистым мылом, и особенно стоявший за шкафом, в углу, сундучок с постелью, — по ночам там блаженно всхрапывала белобрысая, на мать похожая, девчушка. Стыд за себя и за Нюру порой овладевал им, но он отмахивался от докучливого замешательства и успокаивал себя: «Глупости, брось об этом…»
Случалось, он заходил к ней в поздний час действительно после двух-, трехдневных отлучек, и тогда Нюра бесхитростно сообщала ему снегиревские новости, небесполезные для него.
— Ты знаешь, был сегодня Прихожин, — говорила она, боясь сдвинуть руку, онемевшую под тяжестью его головы. — Настаивал взять кого-нибудь в завмастерскими. А Андрей Михалыч ни в какую: «Пока обходимся», — и всё!
— Он чудак; правильно Климушкин говорит о нем. Не от мира сего, — веско, с сознанием своей правоты, замечал Шустров.
— Что ты, Сенек… Такого человека поискать! Он, знаешь, когда приехал сюда, ей-богу ночами не спал, а и спал, так в мастерской. Крутился, как белка… С жильем-то еще плохо было, так он, как комнату получил, передал ее Земчину — у того двое ребят, и сам без ног… Вот он какой, Андрей Михалыч! И жена у него хорошая, добрая. — И, прижимаясь к щеке Шустрова, с неумелой игривостью спрашивала: — А у тебя какая?
— Это не имеет значения, — отвечал он, сдерживая досаду.
Перед сном, прибирая белье, она вдруг восклицала:
— Ой, Сенек, у тебя носки прохудились! Как можно!
Это была совсем уже досадная проза, и Шустров тяжело опускал веки. А утром, еще затемно, он натягивал заштопанные носки, одевался и, стараясь не разбудить Нюру, тихо выходил. Придя в контору вовремя, он, как и со всеми, здоровался с нею, справлялся о самочувствии, говорил о погоде, и она не подавала ни малейшего вида на недавнюю с ним близость, — разве только румянилось больше обычного чистое простенькое лицо. И хоть это утешало его…
