— Вот это я понимаю — дали прикурить! — кричал запыхавшийся Володя. — Нам бы целой бригаде на весь день хватило, — и бросился пожимать руку Петру.
— Оформляй, Петро, заявку на изобретение, — сказал Шустров, улыбаясь дружелюбно. И взглянул на Береснева: — Совсем бы, кажется, молодец парень, вот только насчет рюмочки слабоват.
— С кем не бывает, товарищ Шустров, — вздохнул Береснев.
Двухэтажный шестнадцатиквартирный дом на Лесной готов был к приему новоселов. Шел июнь. В сосняке медово густел запах росистых трав, нагретой хвои. Ветви деревьев шумели зрелой листвой, клонились к окнам. Строители убирали мусор с площадки, прикатывали асфальтированную дорожку.
По документам дом был давно заселен. Считалось бесспорным, что, например, двухкомнатную квартиру на южной стороне займет Шустров, а напротив, тоже в двухкомнатной, но более просторной, чем старая, поселится Лесоханов.
Получил ключ от новой большой комнаты и Петро. Не откладывая дела в долгий ящик, он перевез с Евдокией имущество из баньки, и в ближайшую субботу семья справила новоселье. Приглашены были Малютка, Миронов и дядя Костя, а с жениной стороны — повариха и кастелянша из детского сада, где Евдокия работала няней. Хозяйка была в новом платье, купленном за счет бризовского вознаграждения Петра, и самому ему, и девочкам перепало из того же источника. Пили в меру. Петро крепился, не торопил друзей с повторными, но ближе к концу стал посасывать, зудить старый знакомый — червячок. С досады он приглушил его полстаканом и, едва разошлись гости, лег. А под утро проснулся с тяжелой головой и удручающим ощущением какой-то беды. Обеспокоенный, он растолкал Евдокию, спросил — всё ли прошло благополучно?
— Спи, — сонно ответила она. — Кабы всегда так…
«Всё равно не годится, — хмурился Петро. — Раз память отшибает, какой из тебя питух?..»
Хлопотливо обживали дом и другие семьи. Этажом выше по той же лестнице сколачивал что-то на своей кухне Андрей Михалыч, через площадку готовился к встрече жены Шустров.
В конце июня Мария ушла из горкома комсомола; исполнялось давнее ее желание — уехать на село, быть с мужем. Но когда получила на руки трудовую книжку и увидела в паспорте фиолетовый штампик: «Уволен» — первый такой штампик на белом и хрустком, как новый рубль, листке, — глаза прозрачно заволокло: должно быть, уже навсегда расставалась с комсомольской юностью. И с этой мыслью, которая не уменьшала радость, а словно бы для терпкости подмешивала к ней горчинку, она выехала из города.
Недели две ушло у Марии на обжитие квартиры, устройство Иришки в детский сад, на знакомство с соседями и со Снегиревкой.
Всё было ей здесь в новинку и по душе: квартира, простые, и именно такие, какими представлялись ей, люди, душистые утренние зори. В городе не бывает такого, чтобы, проснувшись, увидеть у самого окна рыжие стволы сосен, услышать перезвон колокольцев, которым дают знать о себе забредшие в кусты коровы.
Привезенную из города мебель Мария расставила по своему усмотрению. В меньшей комнате оборудовали спальню, в большей — гостиную; кое-что пришлось привезти из березовского универмага.
— А обедать можно и в кухне. Она такая чистенькая!
— Делай как лучше, — отвечал Арсений, находя восторженность Марии наивной.
Наведя порядок в квартире, Мария обнаружила немало свободного времени; дочь не связывала рук, разве что вечерами. Никогда раньше Мария не помышляла, что может, ни о чем не думая, с легким сердцем бродить но лесу, рвать цветы, собирать в овражках пахучую малину.
— У меня пока законный отпуск, Арсик, не сердись, — шутила она порой, не оправдываясь перед мужем и всё же замечая неясную смурость в его глазах.
— Я тебя не тороплю, Маша, — отвечал он. — Можешь вообще не работать. Никакой необходимости в этом нет.
Она смахивала с бровей темные пряди:
— Нет уж, так не выйдет!.. Чем-нибудь обязательно займусь. А осенью — в заочный сельскохозяйственный техникум.
— Смотри, упекут потом куда-нибудь — костей не соберешь, — посмеивался он.
Но он тревожился, если она подолгу не приходила домой, осторожно расспрашивал, где была, с кем; слишком еще свежи и неприятны были в памяти встречи с Нюрой, с Луизой…
Вечерами, если Шустров задерживался на работе, Мария спускалась во двор — присмотреть за Иришкой. Двор был огорожен ненужным штакетником, у сараев домовито клохтали куры. В траве и в песочнице играли быстро подружившиеся дети.
У входа в дом на низкой самодельной скамье допоздна сидели соседки. Закат тихо дотлевал за соснами, из леса тянуло влажной прохладой. Евдокия покрикивала на детей, Серафима Ильинична водила за руку дочь. Ее мать — рыхлая женщина в темному по-монашески повязанном платке — щелкала семечки.
Мария заметила: стоило ей подойти к скамье, и беседа женщин неуловимо приглушалась, меняла интонацию, а если была она о делах «Сельхозтехники», то и вовсе сходила на нет. Это обижало ее, хотелось спросить: «Что же я вам — чужая?»
