Народу на испытание агрегата собралось немало. Были здесь и Береснев, и правленцы из «Зеленой горки», и колхозные механизаторы. Все обступили трактор — кто рассматривал разбрасывающий аппарат, кто широкую лопату, треугольную, на манер наполеоновской шляпы; слышался голос Лесоханова, который давал пояснения. Отойдя к штабелю, Миронов и Петро прикидывали, с какой стороны сподручней начать. Кто-то вдруг спросил негромко, отчетливо: «А Петро где?» — и погромче:
— Жигай!
Петро подошел к трактору. Смутно он ждал этой минуты, готовился к ней, но всё равно по рукам, по телу пробежала непослушная дрожь.
— Чего прячешься? — Береснев подал ему руку.
— Нет… Чего мне, — кашлянул Петро.
Ему случалось встречаться с секретарем райкома, а раз даже показывать ему небольшое приспособление к туковой сеялке, и тогда Береснев остался, кажется, доволен. Не забывая о своих проступках, Петро при каждой встрече с Бересневым, как, впрочем, и со всяким начальством, поджимался, точно ожидал доброго подзатыльника. И теперь, по тому, как секретарь придерживал его руку и всматривался в него как-то пристально и странно, словно посмеивался про себя, Петро был почти уверен, что сейчас-то вот и услышит что-нибудь вроде: «Хороший ты парень, Петро, да вот за галстук закладываешь не в меру». Но, отпустив его руку, Береснев спросил буднично:
— Сам поведешь?
— Нет, Миронов… Он лучше ДТ ведет.
— Что ж, друзья, подавай бог, — улыбнулся Береснев, и Петро как будто впервые увидел лицо его, уже немолодое, в пропылившихся складках, с глазами немного усталыми и добрыми.
Получив от колхозного агронома нужные указания, Миронов развернул трактор, плавно повел его к штабелю. Лопата врезалась в основание штабеля. В ту же минуту часто и дробно, как в грохоте, забарабанили по железу комки удобрений, зашумели лопасти винта, и под крики «Давай! Давай!» раздробленная смесь навоза и торфа широким полукружьем накрыла поле. Подгоняемые настильным градом, люди побежали в разные стороны. Петро медленно шел за трактором, не замечая бьющих по ногам, по штанам хлопьев смеси.
Меньше чем за десять минут от штабеля не осталось и следа, а большой участок вблизи того места, где он стоял, припудрился охряным крошевом. Миронов повел ДТ к следующему штабелю. Люди разрозненно догоняли машину.
— Петро!
Петро обернулся: сбоку догонял его Береснев.
— А ведь неплохо, кажется?.. Ты погоди, не спеши. — Береснев вцепился рукой в борт плаща, точно держался за него. — Долго пришлось поработать с этой штуковиной?
— Не очень. Да и не я один — помощников хватало.
С минуту шли молча, глядя под ноги.
— Живешь-то как, расскажи.
— Как… обыкновенно, — заныло сердце у Петра.
— Да-а, Петро, — протянул, раздумывая, Береснев. — Задаешь ты мне задачку похлеще, чем у Малинина и Буренина…
«Начинается», — отдалось в Петре, однако любопытство пересилило и, кажется, не так уж страшно было говорить с секретарем; даже имя и отчество его пришли на память:
— Это кто же такие, Павел Алексеич?
— Ну! Неужели не слыхал? Впрочем, это так, присказка… — И, неожиданно положив руку на плечо Петра, сказал с силой: — Да ты понимаешь ли, что делаешь?
Петро — голову в плечи:
— С кем не бывает, товарищ секретарь…
— Я не об этом… Я хочу сказать — понимаешь ли, какое золотое дело сделал?.. Вишь, вишь, никак уже к четвертому подбирается!.. Ведь если такую штуковину по всему району пустить — сколько труда сэкономится! Чувствуешь?
— Чувствую, Павел Алексеич.
— А мне вот сдается — плохо чувствуешь. Себя не ценишь, не уважаешь (странно как-то — и строго, и с усмешкой — покосился на Петра: «Извини уж, и я скажу»). Позволяешь, чтобы люди, а среди них, не исключено, и менее достойные, чем ты, честили тебя на всех перекрестках. И ничего, главное, не скажешь, — верно честят. Ты скажи: может, подлечиться треба? Схлопочу — в город пошлем.
— Нет, Павел Алексеич, спасибо. Сам, думаю, справлюсь. — Петро растроганно глотнул слюну. — Иной раз, правда, как бы сказать, и не от себя зависит.
— Ну-ну, это уж ты зря… Это, Петро, в старину добрые русские мастеровые с горя запивали. А у тебя какое горе? Работа по душе, семья хорошая, жилье вот скоро получишь…
— Так ведь не только это, — туманно вглядывался Петро в уходящий ДТ. — Бывает, и с обиды хватишь… Иной бы лучше, может, и выругал от души, а то посмотрит так — и тлёй себя чувствуешь… А ведь у самого, верно, медяк за душой, да и тот зеленый.
Береснев улыбнулся чему-то про себя:
— Это верно, Петро. Обидеть могут иной раз хлестко, всё равно что ранить. Но и это не оправдание.
— А то́ еще досадно, Павел Алексеич, что нашего брата к тунеядцам, к бюрократам причисляют, — откровенничал, не узнавая себя, Петро.
Признание было неожиданным, и Береснев даже приостановился:
— Как? Как? — и не успел Петро повторить — прыснул веселым смехом: — Ох, Петро!.. Ну конечно же, обидно!.. Видишь — совсем никуда не годится!..
Они догнали ДТ на шестом штабеле. Остальные тоже подтягивались к трактору со всех сторон. Лесоханов проверял валкователь.
