Боясь как-нибудь нечаянно обидеть Нюру, он при встречах мягко, пересиливая себя, справлялся порой: «Вы не устали, Нюра? Вы всё сидите, Нюра?» Она отвечала односложно: «Нет, спасибо. Да, всё сижу», — и не поднимала глаз. И с каждым днем она дурнела: одутловато припухали щеки, в подглазьях синели водянистые наплывы. Было в этих переменах что-то устрашавшее Шустрова своей неизбежной последовательностью, что хотелось отдалить, оттолкнуть от себя. «Что можно и что до́лжно делать в таких случаях? — ломал он голову. — Схлопотать ей перевод? Поговорить обо всем начистоту? Но это-то как раз и значит — обнаружить свою боязнь, показать себя виновной стороной».
Под осень как-то он задержался в своем кабинете, готовясь к докладу на исполкоме. Вечер был ненастный. Над Снегиревкой, цепляясь за вершины сосен, ползли низкие холодные тучи. Дождило порывами. Потянувший сквозняк смахнул со стола бумажку.
Шустров встал прикрыть окно. Взглянув на прибитый дождями поселок, на выгоревшую траву, по которой стелились сумеречные тени, вспомнил такие же вот прошлогодние деньки. Мог ли знать он тогда, заходя в кабинет Иванченко, что первую свою годовщину в «Сельхозтехнике» будет встречать вот здесь, за этим столом…
Недолго постояв у окна, он вернулся к столу, сел, но опять лицо и руки обдало струей воздуха и послышалось, будто шуршит где-то мышь. Он наклонил голову: нет, не мышь, а кто-то шарит с той стороны по двери.
— Да, пожалуйста. Войдите! — крикнул он.
Дверь медленно открылась. Прислонившись к косяку, встала и не двигалась Нюра.
Шустров ошеломленно поднялся и, не зная, что сказать, как поступить, подошел к ней. Лицо ее было бледным, дольки губ растворились в нем и обесцветились, а большие и потемневшие глаза смотрели на Шустрова и не видели его, сосредоточенные на чем-то своем.
— Вам плохо? Зайдите. — Он вдруг засуетился и потерял над собой контроль. Бережно обхватил ее за плечи, подвел к стулу, налил воду, позвякивая графином по стакану, и подал ей.
— Не надо, — отстранила она стакан и опустилась на стул. — Я вас не буду отвлекать… Я сейчас…
Она неловко выпрямила спину, и он увидел то, чего не хотел, избегал видеть, — ее округло, без складок, вспучившееся на животе платье. Стискивая пальцы, Шустров отвернулся к окну.
— Ничего не нужно. Я сейчас, — повторила Нюра, и еще что-то произнесла неясное — должно быть, он плохо соображал. — Об одном хочу просить: оформите мне перевод в ДЭУ. Теперь уж всё равно…
Он и это не сразу понял, и всё стоял, глядя на заволоченный сумерками пустырь. Но показалось, будто и за окном, и в комнате стало светлей, тише и что тишина эта вошла в него, и всё беспокойное, тревожное неслышно отодвинулось куда-то в тень. Он вынул платок, покомкал его, сообразив, что ищет папиросы. Спохватился вдруг, что дверь в приемную осталась открытой.
— Вас просквозит, Нюра, — и, заглянув в пустоту приемной, притворил дверь, незаметно задернул шторку на окне. И ждал, ждал, что она еще скажет — не ослышался ли?
— Я уже договорилась… Зиновий Васильевич берет меня нормировщицей, — руками оправляя платье, говорила Нюра, а ресницы слипались влажно. — Вы только с переводом сделайте.
— Не надо плакать, Нюра, — сказал он. — Я вас понимаю. Конечно, нужно что-то сделать.
— Что́ вы понимаете? — всхлипнула Нюра, отворачиваясь.
Вся ее жизнь несвязно проходила перед нею… Была где-то, когда-то угловатая детдомовская Анютка Травина, выросла без отца, без матери в сметливую, смазливую девчушку. Училась, работала, мечтала о своем, единственном. И однажды как будто явился он в образе разбитного Юрки. Но Юрке смешно было думать, что для кого-то он может быть единственным, — пожил в свое удовольствие, и был таков. И уже не Нютка Травина, а Нюра Лобзик горевала в одиночестве, растила дочь, держала в своих руках канительную диспетчерскую службу. Прошлое зарубцевалось, а в настоящем хорошо было видеть себя за пультом большого хозяйства, знать, что без твоего звонка что-то может застопориться, и даже выговаривать нерасторопным председателям: «Вас много, а Нюра одна!» Это была жизнь, может быть и не очень богатая событиями, но именно такая, в которой она была как родинка на теле: своя, кровная. И вот вошел в эту жизнь другой человек, думалось вначале — вошел как отзывчивый и душевный друг. Ничего она не ждала от него, знала, что женат, имеет дочь, да и он ничего не скрыл. И всё-таки получилось так, точно ее, как носовой платок, запачкали, обмяли и выбросили вон. Особенно остро она почувствовала это в то утро, когда сунулась к нему с подснежниками и услышала в ответ обидное и безразличное: «Между нами ничего не было». И теперь вот сказал бы хоть одно слово участия, спросил бы, как, что, когда? Ведь его же, живое там… Водя по коленям руками, Нюра думала безотрадно: «Только бы уйти, ничего не нужно. Сама виновата, сама и управлюсь…»
