Шустров подтянулся и, готовя себя к возможным неожиданностям, вошел в кабинет. Полуобернувшись к круглому столику с графином и аппаратами, Береснев разговаривал по телефону. В кабинете он был не один: у стены, сбоку, сгибался на стуле Ильясов. Вид у Ильясова пасмурный, галстук сполз набок, на приветствие едва кивнул. «На бюро, видно, пропесочили», — подумал Шустров, и себя представил вдруг таким же — побитым, отрешенным…
— Садись, Арсений Родионыч, в ногах правды нет, — сказал Береснев, и подал Шустрову руку.
У Шустрова отлегло немного: раз секретарь обращается на «ты», шутит, значит настроен дружелюбно. Он сел, пригладил волосы.
— Так что вот, Лазарь Суреныч, дорогой, — говорил Береснев, обращаясь к Ильясову в том же дружелюбном и чуть усталом тоне. — На бюро тебе жаловаться нечего — сам кругом виноват. Весна на носу, а у тебя ни семян, ни инвентаря приличного. Зато мастерские соорудил, что тебе «Путиловец». А ведь не раз предупреждали тебя: не зарывайся, знай меру!
— Не для себя же старался, Павел Алексеич, — взмолился по-бабьи Ильясов.
— Тем хуже — не для себя: хозяйству ущерб нанес… Пойми, Лазарь Суреныч: черта лысого с такой механизации, которая отдачи не дает. Народ смеется над тобой: «Дайте, говорят, Ильясову атомный реактор, он и его к дойке приспособит».
— А что? Может, со временем так и будет.
— Сомневаюсь, Лазарь Суреныч, сильно сомневаюсь, — усмехнулся Береснев. — И скажи спасибо: выговором отделался…
Ильясов ушел, шаркая сапогами. Когда дверь за ним закрылась, Береснев закурил. Положив папиросу в пепельницу, сплел по привычке пальцы под подбородком, сказал раздумчиво:
— До чего же иногда тяжело талдычить таким вот, как Ильясов, одно и то же… Нелегкий это хлеб, Арсений Родионыч, руководить, очень нелегкий… — Он раскурил погасшую папиросу, махнул неопределенно: — Ладно… Рассказывайте, как съездилось.
Шустров доложил, не преминув высказать соображения о графике ремонта машин и об автоколонне, подкрепить их ссылкой на Узлова. Береснев посматривал на него из-под сдвинутых бровей, и как будто с приязнью. Выслушав, сказал в шутливом тоне:
— Видишь как, даже в газете пропечатали!..
Встал из-за стола, потянулся косолапо, — мужиковатый и, как всегда, разномастный: синяя гимнастерка, серые брюки на выпуск.
— Всё, Арсений Родионыч, хорошо ко времени, — сказал, наливая воду в стакан. — И график, и колонна — всё это дело, видимо, нужное, но я не уверен, что для нас оно сейчас главное. Сейчас важно реконструкцию завершить, технологию отладить.
— Это само собой, — заметил Шустров.
— Продумайте всё же экономическую целесообразность того, что вы предлагаете, подсчитайте. — Отпив глоток воды, Береснев сел на место. — И вот еще что, Арсений Родионыч… Не помню, Бендер, кажется, в «Двенадцати стульях» говорил: «Идеи наши, деньги ваши». Нам эта прожектерская формула не к лицу, но забывать ее не следует. Ведь можно высказать кучу всяких идей ради самих идей, не заботясь, насколько они нужны, во что обойдутся государству. Опасен для нас этот бендеровский подход. Выступил зачинщиком полезного дела — обоснуй его, да сам первый и рукава засучивай, не жди у моря погоды… Вот так-то, Арсений Родионыч. — И поднялся, расстегивая ворот гимнастерки.
По дороге в Снегиревку Шустров не скоро разобрался в пестром клубке впечатлений от этих дней и встреч. Страхи из-за Нюры скоро поулеглись, отошли на второй план. Должно быть, Прихожин спросил о ней невзначай, — иначе сказал бы сразу. Затем по свежим следам перебрал он разговор с Бересневым. Тут задним числом явились недоуменные вопросы: случайно ли Береснев принял его в присутствии Ильясова, отчитывал при нем председателя колхоза? Вспомнились слова секретаря относительно вправки мозгов «таким вот», его сетование на нелегкий хлеб руководства, — не к нему ли, Шустрову, относилось всё это? И, наконец, отчетливо возникла в памяти встреча с Узловым, — к ней неизменно возвращался круг его впечатлений.
Сопоставляя советы и указания обоих руководителей, Шустров ясно видел, что они, эти советы, не совпадали, — так подтверждалась старая догадка, вновь вызывая мысль о двух линиях собственного поведения. И, как всегда, он убеждал себя, что надо быть осмотрительней, спешить не следует.
— Честно скажу, Арсений Родионыч: не пойму — к чему все эти затеи? Графики ремонта у нас есть и без того; правда, не годовые, но работа идет ритмично, слаженно, а это, в конечном счете, главное… А что насчет автоколонны — может быть, и нужное дело, не спорю, но ведь не входит же оно в наши функции!.. — Лесоханов примолк, сдвинув кепку к затылку. Не найдя, видимо, подходящих слов, махнул рукой: — Не пойму!.. Не то это, совсем не то!
Шустров хмуро улыбнулся.
— И я не пойму, Андрей Михалыч, — почему не то? — ответил не сразу, растирая вспухшую у губ складку. — Может быть, потому, что непривычно для нас? Но новое всегда непривычно. Возьмите хотя бы с нашей душевой. Многие тогда сомневались, и я, грешным делом, а ведь хлопоты оправдались. Так и это.
