И вот, прислушиваясь к неторопкому перестуку мастерков, вспоминает Андрей Михалыч это самостийное производственное совещание. Сам он о нем не думал — предпочитал решать дела без лишних дебатов, но стоило сказать в мастерской о судьбе душевой (а не сказать нельзя было), как народ взбеленился. И, чего Лесоханов меньше всего ожидал, — пошли тут разбирать по косточкам Шустрова.
— Ему к чему душевая — руки за спину и гуляй по мастерским, — замахнулся первым Алеша Михаленко.
— А что, — подхватил Миронов, — может, он с коммунальным душем перепутал?
— Ничего удивительного! В технике он силен: боится на трактор сесть.
— Верно говорят, ребята: портфель таким, должно быть, с самого рождения к пупку привязывают…
— Погодите, ребятки, — вмешался Лесоханов. — Больно уж вы так — единым махом… Мы же о душевой, а не о Шустрове.
— Давайте решим по-рабочему, Андрей Михалыч, — предложил Агеев. — Соберем хотя бы сейчас производственное совещание, и пусть Шустров доложит, в чем дело.
Андрей Михалыч не ожидал такой активной реакции на свое собственное предложение. Он не хотел обострять отношений с Шустровым, надеялся, что со временем коллектив подшлифует его и они сработаются. Но на самом совещании всё обошлось без конфликтов. Шустров не заставил себя ждать — пришел без промедлений. Догадался ли он о настроении людей, обдумал ли всё заново, но вопросы выслушал, ответил на них обстоятельно, а под конец сказал, что обязательно еще похлопочет и что сам понимает: душевая нужна.
В ближайшие дни он поехал в город. Пришлось, как он потом рассказывал, и по проектным организациям побегать, и в облисполкоме покланяться, прежде чем душевая получила путевку. Так месяц и сгорел ни про что! «Вот тебе и отмеряли семь раз: а на восьмом хлопот не обобрались». После этого случая уверовал Андрей Михалыч еще больше в силу коллектива: он и подскажет, и мозги вправит, если нужно.
Так думал в это мартовское утро Лесоханов, шагая по мерзлой тропе к конторе. День разгорался, окна домов розовели в лучах солнца. По кучам навоза драчливо столовались воробьи.
Пройдя к себе, Андрей Михалыч с удовольствием вдохнул нагретый, припахивавший березовым дымком воздух: «Ух, благодать!» Снял ватник, блаженно прислонился спиной к горячей печке.
В дверь постучали, вошел Шустров:
— Промерзли, Андрей Михалыч? С обхода?
— Благодать, говорю. Теплынь… Присаживайтесь.
Подтягивая в коленях брюки, Шустров сел к лесохановскому столу. Поговорили о погоде, о ремонте техники. Андрей Михалыч высказал свои замечания о работе мастерских.
— Вчера поздно мне позвонили из города, не хотел вас беспокоить, — сказал Шустров, помолчав. — Область совещание созывает. О готовности к весне, об опыте работы.
— Вот и съездите, Арсений Родионыч. Послушайте, что люди доброго скажут.
— Послушать, конечно, полезно. Но дело в том, что должно быть наше сообщение о реконструкции и перспективах ремонта.
Лесоханов отнял руки от печки, подул зачем-то на них.
— Не рано ли на трибуну лезть?
— Начальству, должно быть, видней, — улыбнулся Шустров. — Докладывать, раз требуют, придется, а в этом деле вам, Андрей Михалыч, и карты в руки.
— Ну, — возразил Лесоханов, — вы же знаете, какой я говорун…
«Значит, я говорун?» — подумал Шустров, отметив тотчас, что эта мысль не вызывает в нем ни обиды, ни протеста. Мельком подумалось еще, что другого ответа от Лесоханова он, кажется, и не ожидал, а хотел лишь формальным его отказом от выступления развязать себе руки. Теперь можно было готовиться к выступлению самому, но что-то неясное беспокоило его. Он тоже помнил все события, связанные с переоборудованием мастерских, и свою роль в них; особенно отчетливо, в деталях, видел он настороженные лица ремонтников, когда пришлось отчитываться перед ними, как школяру перед экзаменаторами…
Утром, в день совещания, его пригласили к Узлову. От неяркого солнца в просторном кабинете председателя облисполкома было светло и уютно. В открытую форточку венецианского окна заглядывали ветви липы.
— Весна нынче должна быть ранняя, дружная, — сказал председатель, встретив Шустрова, как обычно, посреди кабинета и беря его под руку. — Как там у вас, в Березове?
Шустров давно заметил, что слова «понемногу», «что-нибудь», «кажется» и иные в этом роде не нравятся Узлову и, наоборот, точные, произносимые по памяти, цифры и категорические утверждения настраивают его доброжелательно. Осмыслив еще накануне районную сводку, он изложил ее, коротко рассказал о реконструкции мастерских. И это умение держаться, быть нужным в нужной обстановке, оттеснило в нем беспокойные снегиревские сомнения, а на первый план выдвинулось и твердо стало сознание важности своей деятельности.
— Вижу, дела у тебя идут неплохо, — говорил Узлов, мягко ступая по ковру. — Поток на ремонте, новая технология — всё это очень важно. Надо доложить обо всем этом народу.
