Они подошли к окну, за которым клубился в весеннем мареве город. Шустрову нравилось, что председатель облисполкома доверительно брал его под руку, обращался, не унижая его достоинства, на «ты». Знакомые детали узловской биографии припомнились ему. Почти невозможно было представить в этом внушительном седом человеке деревенского подпаска, каким он, судя по биографии, был еще в двадцатых годах. «От пастуха ничего в нем, конечно, не осталось, кроме строчки в анкете, — размышлял Шустров. — Так ведь и я могу считать себя от сохи!» И еще подумалось ему о возможности повторения такой же биографии. А Узлов, постукивая пальцами по подоконнику, говорил негромко, но точно обращаясь к аудитории:
— Техникой у нас сельское хозяйство насыщается быстро. Нужны, по-видимому, новые методы обслуживания. Подумай, — он снова взял Шустрова под руку, — может быть, целесообразно реорганизовать самую форму ремонта: ввести, скажем, круглогодовые графики. Насчет автомашин подумай. В колхозах их завелось много; не лучше ли создать районную автоколонну?
«График, колонна», — засекал в памяти Шустров, и ему уже рисовались стройные ряды машин, идущих по березовским проселкам, и такие же стройные колонки цифр в планах ремонта, а где-то дальше, в дымчато-голубой, как это марево, перспективе, привиделся и сам он, сидящий в просторном кабинете. Он улыбнулся, обозвав себя мальчишкой, а вслух сказал:
— Мы уже думали об этом, Федор Иваныч.
— Вот и хорошо. — Узлов потрепал его по плечу. — Выступайте, товарищи, зачинателями добрых дел!..
Через два часа, докладывая совещанию о планах ремонта техники, Шустров упомянул и о графике, и об автоколонне, превратив ее из районной в межрайонную. Его выступление вызвало большой интерес. Он, правда, немного сбился и заговорил невпопад, когда какой-то дотошный инженер зачастил с сугубо техническими вопросами, но на дотошного вовремя зашикали, и всё обошлось благополучно.
На следующий день, перед отъездом в район, Шустров увидел в областной газете отчет о совещании, групповой снимок его участников и отдельно, в овале, себя на трибуне. Себя он не сразу узнал, — слишком, вероятно, постарался ретушер, но фигура выглядела внушительно. Снимок в газете и статья вернули его к старой мысли: «Другие могут, почему же я не могу?» Но сейчас же новая мысль кольнула беспокойно: как ко всему этому отнесутся в Снегиревке? «А, Снегиревка! — отмахнулся он. — Будь самим собой…»
Во второй половине дня он приехал в Березово, — хотелось прежде всего доложить Бересневу о совещании, узнать новости.
В поселке сгущались вечерние тени. На площади гудели моторы машин, мигал свет фар. Шустров тут же узнал, что только что закончилось заседание бюро райкома. В коридоре, сизом от табачного дыма, и в приемной секретаря теснились люди.
Береснев был занят, — заходить к нему запросто в таких случаях Арсений еще не решался. Он спустился вниз, к Прихожину. Тот сидел за столом в пальто, в шапке: собирался, видимо, домой.
— Читали, читали, — сказал он, ткнув пальцем в лежавшую на столе газету. — Что ж, поздравляю с дельным выступлением. Вот только насчет автоколонны что-то не совсем ясно. И Павел Алексеич тоже, кажется, сомневается: при чем тут «Сельхозтехника»? Зайди, кстати, к нему… — Прихожин помедлил. — Ты это сам, что ли, придумал?
— Не совсем, — уклончиво ответил Шустров. — Федор Иваныч кое-что подсказал.
Прихожин достал из кармана перчатки, блокнот. Листая его, спросил невзначай, не поднимая головы:
— Кстати, давно собираюсь спросить тебя: что это ты вдруг Нюрочку отпустил? Такой замечательный работник…
— Какую Нюрочку?
— Лобзик. Диспетчершу свою.
В короткий миг до ответа Шустров и сам догадался, о ком спрашивает Прихожин. И в этот же миг мускулы его неприятно расслабли. Собираясь с силами, он сказал как можно спокойней:
— Таково было ее собственное желание. Противиться не мог, — и — точно с головой в прорубь: — А что это ты вдруг о ней? Жаловалась? К тебе приезжала?
— Да нет… — Прихожин сунул в карман блокнот, непонятно улыбнулся. — К тому говорю, что вспомнил вот: с дитём ее вчера хлопотал, с яслями. У нее же прибавка…
— Это я слышал, — сказал Шустров.
Прихожин уехал, а Шустров, расстроенный, пытаясь взять себя в руки, шагал по коридору. Загадочная улыбка председателя исполкома преследовала его. Не был ли весь этот разговор искусно расставленной ловушкой? Он ругал себя: с тех пор, как Нюра перешла на работу в дорожное управление, а затем уехала в роддом, ни разу не подумал о ней, вычеркнул из памяти, будто и не было ее. Теперь вот жди, изворачивайся… Он так встревожился, что хотел сейчас же выехать в Снегиревку, но в эту минуту из приемной позвали:
— Товарищ Шустров! Павел Алексеич ждет вас!
