— Пока сам даже не знаю. Поехать к Узлову, признаться ему во всем — претит мне. И, честно, не уважаю я его. Береснев или Прихожин — эти, может быть, поймут, но что́ они могут сделать? А надо что-то делать… Тебе видней, Гоша: может быть, перевестись куда-нибудь в другой район, на другую работу? — спросил он, отбрасывая ветку.
Амфиладов долго молчал, глядя на озеро.
— Боюсь, Арсений, в этом деле мы с тобой не сойдемся, — сказал он, поднимаясь.
— Я прошу совета, а не протекции, — дрогнувшим голосом сказал Шустров, тоже поднимаясь. — Тебе это трудно?
— Дело не в протекции, работы хватит везде, — говорил, выходя на дорожку, Гоша. — Инструктора́ нам, например, и сейчас нужны, только слово скажи. Но ты сам пойми, Арсений: как можно уходить, оставляя за собой хвост? Ты вот говорил сейчас — только мне и можешь сказать. А зря. Что я — лучше всех?.. А по мне, так: сделал один трудный шаг — найди мужество для другого. Признайся в своем же коллективе. Не бойся, люди поймут и помогут.
— Легко так говорить со стороны, — сказал Шустров и рукой взмахнул перед собой.
— Понимаю; говорить легче, чем делать, и всё-таки лучше так, чем пускаться в бега, — ответил Гоша. — Конечно, я могу посоветоваться в отделе. Но ты прежде всего сам подумай…
Они подходили к клубному корпусу, у входа в который стояла кучка отдыхающих.
— Об одном еще прошу, Гоша, — сказал Шустров: — Прихожину, пожалуйста, ни слова. Никому.
— Зачем мне это? — И Амфиладов, заметив, что на них смотрят, живо подхватил Шустрова под руку, весело вскрикнул: — Так пару шаров ты мне наперед даешь? Пойдем, сгоняем!
Стараясь не обнаружить смятенных чувств, Арсений поднялся с ним в бильярдную, рассеянно сыграл партию и, улучив минуту, незаметно вышел.
Напрасно он поспешил с этими признаниями Гоше. Надо было предвидеть, что ничего иного Гоша сказать ему не мог. И, в сущности, он прав. Почему, с какой стати его, Арсения, должны миловать? За старое надо рассчитываться. Умел нагрешить, умей и ответ держать. «Не бойся, люди поймут». А он боится, он хочет уйти от ответа. И его мысль о переходе на другую работу, и самое бегство в санаторий — всё это трусость. «Трус!» — вспомнился ему хлесткий голос Луизы. Тогда он не обиделся на эту пустую бабенку и понял ее в одном определенном значении, а она, должно быть, быстро раскусила его. Трус! Каждая встреча с рабочими, с управленцами будет напоминать тебе о цепи ошибок. Каждая встреча с Нюрой будет тревожить ожиданием возможной расплаты. Трусишь, Арсений?..
А дни набегали: десятый, тринадцатый, шестнадцатый, и не было больше того светлого ощущения, которое взбодрило его в памятное утро.
Некоторое успокоение вернулось к нему ненадолго, когда однажды, развернув газету, увидел он короткую весть об орловском колхозе «Новый путь» и об отце. Отец был эти дни в Москве, выступал на Выставке достижений народного хозяйства.
Всего несколько строк прочитал Шустров, а перед глазами пестро встали дома родной Обоняни на высоком юру, крутой спуск к реке, и над обрывом — пятиоконник с белыми наличниками — отчий дом. Мальчишеские годы вспомнились ему, сборы в ночное, ска́чки на крутобоких конях… И впервые за многие месяцы ему захотелось побродить по Обоняни, повидать родню, друзей детства… Но вечером, когда он потушил свет и лег спать, тревожные мысли снова зароились в голове. Он курил, пытался отвлечься чтением, а мысли всё тянули к тому, о чем говорили Амфиладов, Прихожин, к Снегиревке.
Скоро Гоша выехал в город по вызову, за столом появились новые, незнакомые люди, и это раздражало Шустрова. В комнату вселился какой-то, с пятнистым румянцем, подозрительно покашливавший агроном, и это раздражало его. Беспокоили расспросы отдыхающих об отце, о березовской «Сельхозтехнике». Беспокоили односложные ответы Марии, когда говорил с нею по телефону, предупреждая о приезде, — ни радости, ни готовности к встрече он в них не почувствовал. Раздражала внезапно нагрянувшая оттепель. И, недотерпев двух дней, он выехал в Снегиревку.
Мария сидела на скамье под редкими метелками боярышника. На ее коленях лежал раскрытый учебник «Минеральные удобрения», у ног непоседливо вертелись ребятишки, тараторили на своем птичьем языке.
Огороженный голубой оградой, к Жимолохе отлого спускался молодой садик — сейчас сквозной, обнаженный. Тускло тлели под солнцем цветные стекла веранды, где-то в пустую жестянку набегала капе́ль.
Из дома на широкое крыльцо вышла в белом халате Евдокия. Вытирая руки о полотенце, сказала:
— Обедать вашей группе, Машенька.
Мария взглянула на часы: в самом деле, время. Она заложила шпилькой недочитанную страницу, поднялась:
— Ну-ка, ребятки, на обед!.. Алеша, подбери автобус! Смотри под ноги, Лена! Живо!..
